Читаем Ярость полностью

Капитан пытался устоять на ногах, собрать своих людей, но его голос потонул в реве:

– Власть! Власть!

Сдвинув шапку ему на глаза, капитана оттеснили к платформе. Хэнк, оператор, оказался в гуще толпы; высоко поднимая свой «Аррифлекс», он продолжал снимать. Белые лица полицейских мелькали в толпе, как щепки в буйном течении. Из вагонов высыпали пассажиры и смешались с толпой. Кто-то крикнул:

– Джии!

Этот боевой клич приводит воина-нгуни в безумие.

Возглас подхватили сотни голосов:

– Джии!

Зазвенели разбитые стекла: это облаком осколков разлетелось окно одного из вагонов, сквозь отверстие тоже слышалось:

– Джии!

Один из белых полицейских споткнулся и упал навзничь. Он закричал, как кролик, попавший в силки, и его мгновенно затоптали сотни ног.

– Джии! – пели люди, преобразившись в воинов; их наносные западные манеры исчезли. Разбили еще одно окно. Теперь вся платформа была запружена толпой. Из кабины паровоза вытащили испуганных машиниста и кочегара. Их тащили и толкали.

– Джии! – подпрыгивая, кричали люди, охваченные убийственным безумием. Их глаза остекленели и налились кровью, лица превратились в блестящие черные маски.

– Джии! – пели они.

– Джии! – пел с ними Мозес Гама.

Пусть другие призывают к сдержанности и пассивному сопротивлению, теперь все это было забыто, кровь Мозеса Гамы кипела от накопленной ненависти, он кричал «Джии!», и его кожа зудела от древней ярости, а сердце бойца разбухло, заполнив всю грудь.

Капитана, устоявшего на ногах, прижали к стене. Один эполет с его плеча сорвали, шапка потерялась. В углу рта, под усами, куда пришелся удар чьего-то локтя, показалась кровь; капитан пытался расстегнуть кобуру на поясе.

– Убивайте! – крикнул кто-то. – Bulala!

Этот крик подхватили. Черные руки схватили капитана за лацканы; он вытащил наконец пистолет из кобуры и попытался поднять его, но вокруг слишком тесно стояли люди. И капитан выстрелил от бедра вслепую.

Выстрел прозвучал громко, кто-то закричал от потрясения и боли; толпа попятилась от капитана, оставив чернокожего молодого человека в поношенной армейской шинели; этот человек, опустившись на колени, стонал, держась за живот.

Капитан, бледный, тяжело дыша, поднял пистолет и выстрелил в воздух.

– Ко мне! – крикнул он хриплым, полным ужаса, напряженным голосом.

Еще один его подчиненный стоял на коленях, окруженный толпой, но сумел достать пистолет и наобум разрядил всю обойму в окружающих.

Все побежали, у выхода началась давка, люди пытались спастись от пуль; теперь стреляли уже все полицейские, взбудораженные и испуганные, пули впивались в толпу с глухим, сочным звуком, словно какая-то хозяйка выбивала ковер. В воздухе пахло пороховым дымом, пылью и кровью, потом, немытым телом и ужасом.

Люди кричали и толкались, пытаясь снова выбраться на улицу, вдавливали упавших на платформу товарищей в лужи крови, а раненые ползли за ними, волоча пробитые пулями ноги.

Полицейские – в синяках, в рваных мундирах, – бежали на помощь друг другу, образуя небольшую группу. Взяв с собой машиниста и кочегара, спотыкаясь, поддерживая друг друга, не выпуская из рук револьверы, переступая через тела и лужи крови, они пересекли платформу, вышли на лестницу и направились к своим фургонам.

Толпа собралась на другой стороне улицы. Люди кричали и грозили кулаками; полицейские забрались в машины и умчались прочь; толпа высыпала на середину улицы, и в удаляющиеся полицейские фургоны полетели камни.

Тара все это видела из своего «паккарда»; они сидела, парализованная ужасом, слушая звериный вой толпы и стоны и крики раненых.

Мозес Гама подбежал к ней и крикнул в открытое окно:

– Беги приведи сестру Нунциату! Скажи, нам нужна помощь.

Тара тупо кивнула и включила двигатель. Она видела на противоположной стороне улицы Китти и Хэнка: они продолжали снимать. Хэнк склонился к раненому, снимая перекошенное лицо и лужу крови, в которой тот лежал.

Тара тронулась с места, толпа попыталась ее остановить. Черные лица, набрякшие от гнева, кричали ей что-то за окнами «паккарда», люди били кулаками по крыше, но Тара жала на клаксон и ехала дальше.

– Я должна привезти врача, – кричала она. – Пропустите!

Она выбралась из толпы и, оглянувшись, увидела, что люди в досаде и ярости забрасывают станцию камнями, вынимают булыжники из мостовой и бросают в окна. За одним окном она увидела белое лицо и испугалась за судьбу начальника станции и его штата. Они заперлись в кассах.

Толпа вокруг станции становилась все гуще; отъезжая от здания, Тара встречала потоки чернокожих мужчин и женщин, бегущих туда. Женщины дико вопили, и этот крик приводил мужчин в безумие. Кое-кто выбегал на дорогу и пытался остановить Тару, но она продолжала жать на клаксон и объезжала препятствия. Посмотрев в зеркало заднего обзора, она увидела, как один из чернокожих поднимает камень и бросает в машину. Камень ударил в металлический капот и отскочил.

В больнице миссии услышали стрельбу и рев толпы. Сестра Нунциата, белый врач и его помощники с тревогой ждали на веранде, и Тара закричала: