Читаем Ярость полностью

– Мои друзья, моя семья, дорогие мои, – возвысил голос Манфред, и все повернулись к нему и выжидательно замолчали. Манфред умел убеждать, а собравшиеся, как представители своего народа, были восприимчивы к ораторскому мастерству и красивым словам, потому что постоянно слышали их с церковной кафедры и политических платформ – от колыбели до могилы.

– Когда я смотрю на этого молодого человека, моего сына, и на других похожих на него молодых людей, я знаю, что можно не беспокоиться о будущем нашего Volk’а, – звучным голосом произнес Манфред, и слушатели невольно откликнулись на его слова: они аплодировали и кричали « Hoor, hoor!» всякий раз, как он замолкал.

Но среди слушателей по меньшей мере один человек не был зачарован его словами. Хотя Сара Стандер улыбалась и кивала, она чувствовала, как внутри у нее все горит, а горло жжет кислотой отвергнутой любви.

Сидя в этом красивом саду, глядя на мужчину, которого когда-то любила больше жизни, мужчину, которому посвятила каждое мгновение своего существования, мужчину, которому отдала свое девичье тело и нежный цветок своей девственности, чье семя так радостно приняла в свое лоно, она знала, что старинная, но по-прежнему острая страсть изменила облик и суть и обернулась жестокой, горькой ненавистью. Сара слушала, как Манфред превозносит жену, и понимала, что могла бы быть на месте этой женщины и все эти похвалы были бы адресованы ей. Это ей следовало бы быть с ним рядом и разделять все его триумфы и победы.

Она смотрела, как Манфред обнимает Лотара и, обхватив за плечи, хвалит как своего первенца, гордо улыбаясь и перечисляя его достоинства, и ненавидела обоих, отца и сына, потому что Лотар Деларей не был первенцем.

Повернув голову, она увидела Якобуса, стоящего с краю, застенчивого, тушующегося, но такого же прекрасного, как рослый золотоголовый атлет. У Якобуса, ее сына, темные брови и светлые как топаз глаза Делареев. Не будь Манфред слеп, он бы непременно увидел это. Якобус не ниже Лотара, но не наделен, как его сводный брат, крепкими костями и бугристыми мышцами. Тело у него скорее хрупкое, а черты лица не такие отчетливо мужественные. У него лицо поэта, чувствительное и мягкое.

Тут и лицо самой Сары стало мечтательным и мягким: она вспомнила, как был зачат Якобус. Она была почти ребенком, зато ее любовь – любовью зрелой женщины, когда она шла по затихшему старому дому в комнату, где спал Манфред. Она любила его всю жизнь, но утром он уезжал, уплывал в далекую страну, в Германию, в составе олимпийской команды, и она уже много недель тревожилась, что навсегда потеряет его. Она хотела каким-то образом предотвратить эту невыносимую потерю, получить уверенность, что он вернется, и поэтому отдала ему все, что у нее было, – сердце, душу, едва созревшее тело, отдала в надежде, что он к ней вернется.

А он встретил в Германии эту женщину и женился на ней. Сара по-прежнему хорошо помнила ужасную телеграмму из Германии с известием о его предательстве, и собственное опустошение, когда она читала роковые слова. В тот день что-то в ней высохло и умерло. С тех пор у нее не было части души.

Манфред Деларей продолжал говорить, теперь он какой-то глупой шуткой заставил всех смеяться, но посмотрел на Сару и увидел, что та не улыбается. Возможно, он прочел в ее взгляде какие-то ее мысли, потому что сам перевел взгляд туда, где стоял Якобус, потом снова на нее, и на мгновение Саре показалось, что она видит в этом взгляде необычное чувство – сожаления или вины.

Она не впервые подумала: а знает ли он о Якобусе? Должен по крайней мере подозревать. Она вышла за Рольфа так поспешно, так неожиданно, а Кобус родился так скоро после свадьбы… Да и физическое сходство сына с отцом велико – конечно, Манфред знает!

Рольф, разумеется, знал. Он безответно любил ее, пока ее не отверг Манфред, и воспользовался ее беременностью, чтобы добиться согласия. С тех пор он был добрым и верным мужем, и его любовь к ней, забота о ней никогда не менялись, но он не был Манфредом Делареем. У него никогда не было силы и обаяния Манфреда, его энергии, мощи личности и безжалостности, и она не могла любить его так, как любила Манфреда.

Да, признавалась она себе, я всегда любила Манфреда и буду любить его до конца жизни, но моя ненависть к нему так же сильна, как любовь, и со временем становится все сильней. Только благодаря ей я и живу.