Читаем Ярославичи полностью

Неторопливо прогуливаются по набережной его обитатели, предаваясь отдыху и созерцанию великой царственной Волги, тоже какой-то притихшей, словно умерившей свой стремительный бег.

В тишину этого мирного летнего вечера врывается изредка гулкий грохот поезда, взлетающего на мост, перекинутый через реку. Торопятся, выбивают частую дробь вагоны, словно пляшут, весело, с присвистом. Это локомотив предупреждает, что скатился с моста. Он утягивает за собой состав, усмиряя пляску. Перестук колес все тише, тише. Вот мелькнул на последнем вагоне красный глазок, и снова еще более глубокая тишина воцаряется на набережной, охватывая тех, кто неторопливо прогуливается или присел на скамеечку под развесистой старой липой, одетой в светлое кружево цветов. Стекают с них и плывут невидимо облака ароматов, девушка, идущая со своим дружком, склонила на плечо ему голову. Другая пара молча облокотилась на чугунную изгородь.

«Город, каких мало в России. Набережная уж куда как хороша», — сказал о Ярославле Островский, остановившись здесь по пути в свое Щелыково.

Набережная — любимое место отдыха и прогулок ярославских жителей. Бывая в городе, я всегда ходила смотреть на чинные их гулянья. В них тоже виделся характер, обычаи. Сюда выходят беспечные молодые пары, обнявшиеся за талии, чинные семейства с отпрыском посредине, послушно держащим за руки мать и отца. У парапета группой собираются пенсионеры, они громко, перебивая друг друга, толкуют о своих болезнях, хвалят или ругают новые лекарства, советуют пить травы, вспоминая какие-то старинные рецепты, которые тут же забывают, переключаясь на рекомендации врача.

Но особенно колоритны немолодые обитательницы города. В них сохраняется некая патриархальность. Она сквозит в значительности выражения лиц, в манере спесиво поджимать губы после высказывания какого-либо своего не подлежащего сомнению суждения, в гневных взглядах, обращенных на развеселую группу молодежи, нарушающую тишину «непристойными» ритмами, рвущимися из портативного магнитофона. Их старомодные шляпки и добротные, чаще всего шевиотовые костюмы или пальто с высокими подкладными плечами свидетельствуют не только о бережливости, но и о том, что в послевоенные годы эти, тогда еще молодые, женщины не чуждались моды. Как сложились их, судя по всему, одинокие судьбы? Что-то в облике их заставляет думать, что жизнь прошла в ожидании, мимо, но, однако, не принизила, не сломила достоинства, гордости. Здесь, у Волги, им хорошо. Пройдут до Волжской башни, некогда входившей в укрепление древнего города, постоят у Стрелки, где Которосль широким течением вливается в Волгу — где-то здесь Ярослав Мудрый сражался с медведицей, — полюбуются причудливым многоглавием храмов за Которослью, в Коровницкой слободе, и вот уже сбежала с лиц осуждающая гримаса, спесивая складка губ разгладилась. Глядя на реку, какая-нибудь вздохнет: «Господи, благодать-то какая!»

И правда, благодать. Волга, широкая, величавая, полная особой, внутренней теплоты, обдает своим благотворным дыханием по-сыновьи прильнувший к ней город. И украшает его, и смягчает климат. Свежий ветер уносит заводские дымы. Лишь в пасмурные дни они стелются над Ярославлем, и тогда становится особенно ощутимо, что он не только «город белокаменный, веселый, красивый, с садами, старинными прекрасными церквами, башнями и воротами — город с физиономией», — как назвал его известный в прошлом веке публицист Иван Аксаков.

Нынче Ярославль город промышленный. Контур его определяют наряду с церковными главами и заводские трубы. Как в старину, вьются над городом стаи галок, ворон, столь же древних его обитательниц, как и те язычники, жители Медвежьего угла.

Называют разные даты рождения города — 1010, 1024, 1071 годы. Однако археологические раскопки, проводившиеся уже в наше время, установили, что селение «Медвежий угол» возникло на Стрелке по меньшей мере на два века раньше, тогда же, когда и Клещин и Ростов Великий — он в летописи значится уже как существующий под годом 862‑м.

О Ярославле сложно говорить, так велик он своей историей, так огромны его богатства. Это город-музей, «золотым веком» дореволюционного времени которого считают XVI—XVII столетия. В те поры купечество завязало торговлю с Англией и Голландией, везло через новый, в то время единственный в России, морской порт Архангельск по Белому морю богатства российские.

Россия никогда не была нищей. Народ был нищим. Разоряли его, давили двухсотсорокалетнее ордынское иго, дикое уродство крепостничества, так обличительно показанное Некрасовым, кровно связанным с Ярославской землей. «...Всему начало здесь, в краю моем родимом», — писал он. В краю поэтической природы, мудрости жизни народной, затрагивающей сокровенные струны души поэта, в краю, где наряду с «Дедушкой Мазаем», «Коробейниками» создана горькая обличительная поэма «Кому на Руси жить хорошо».