Читаем Ярое око полностью

— Заткни свою пасть, Джунгур! — Внезапная вспышка гнева осветила изуродованное сабельным шрамом лицо багатура. — Этот «старик» моложе меня!.. Управится сам! Других дармоедов мне не надо. Каждая собака норовит вилять хвостом при котле! У меня и без этого щенка по горло китайских и меркитских[109] стряпух… Ему нужно воевать во славу Кагана, а не замешивать тесто, как бабе. Сбейте с него колодки, дайте меч и отберите из табуна лысого и шелудивого мерина. Сегодня же отправить его в передовую сотню, и пусть учится военному ремеслу[110]. Если из него выкуется хороший воин, то он сам добудет себе в бою и коня, и седло с броней, и весёлую девку… А если нет — ему и так срубят башку в первой схватке… Значит, так надо. Потеря невелика…

* * *

Да, так всё и случилось на зелёных берегах бурой реки Калки…

Но вместо трёх юрт нукеры — на свой страх и риск — поставили на высоком кряже четыре. И если из первых трёх невыносимо разило от сбруй и попон конским потом, закопчёнными у костров кожами, кровью и мясом убоины… то из шатра наложниц, там, где шёлк и парча скрывали от чужих глаз лоснящиеся от розовых масел плечи и бёдра прелестниц, — веяло нежным ароматом жасмина и прочими тонкими благовониями загадочного Востока.

…Туда опасно заходить неискушённому.

…Туда заказана дорога любому смертному, если на то не будет благоволения Барса с Отгрызенной Лапой.

…Там живёт рай и ад… Ночью и днём, по желанию повелителя, там страсть уподобляется огню, пламени и болезни, от которой нет снадобий, нет лекарств, и цветам, распускающимся на льду.

…Там рабыни тонки станом. Их косы обвивают бескрайние степи, их пальцы, как перья орлиц.

…Их агатовые, изумрудные, сапфировые глаза сводят с ума бывалых воинов.

…Их брови смущают мудрецов…

* * *

…При свете молнии, вторично очертившей круг, тургауды, охранявшие покой всех четырёх юрт полководца, увидели в полнеба дрожавшую свинцовыми отсветами тучу. Обугленно-синяя по краям, седая в середине, она, казалось, хотела раздавить всё на земле, распростёртой под нею: и стотысячные монгольские табуны, сбившиеся на равнине, и юрты, и крохотных людей, снующих муравьями у своих жилищ.

Гром обрушился с ужасающей силой, молния раскалённым трезубцем вонзилась в горизонт. После нового удара из небесных недр потоками хлынул дождь, степь вымерла, вихрь сорвал с просушек забытое звериное шкурьё и войлоки, заставил охрану крепче ухватиться за древки воткнутых в землю копий.

…Но если громовые раскаты оглушили воинов, стерегущих покой старого Барса с Отгрызенной Лапой, то сам он, отпивая кумыс из золотой бухарской пиалы, внимал голосам красавиц, в которые вплетался сыпучий звон бубенцов гулкого бубна:

Конечно, слышал Субэдэй и завывания бушевавшей грозы. Только мертвец не услышит бурю… Но в громах её и стозвучных раскатах он слышал гревшие его душу воина отзвуки былых сражений.

В цепкой памяти багатура подобно пожару проносились картины его походов к Абескунскому морю[112], в царство надменного Хорезм-шаха, в раскалённые пустыни кипчаков и их быстроногих коней, в цветущую страну персов и к отрогам седого Кавказа в поисках Последнего моря[113].

Он бросил в руки чернобровой кипчанке пустую пиалу, прикрыл единственный глаз; воспоминания остро, как запахи детства, родной юрты, окутывали его, поднимали на сильные беркутиные крылья, уносили мыслями в далёкое далеко…

* * *

Вот как нам, потомкам, вещает о тех незапамятных временах бесценный ломкий пергамент:

«…Весной года Дракона (1220), в месяц Сафар (апрель) Чингизхан призвал к себе двух полководцев, испытанных в выполнении самых трудных поручений: старого одноглазого Субэдэй-багатура и молодого, полного сил и рвения Джэбэ-нойона.

Немедленно они прибыли в шёлковую юрту “Потрясателя Вселенной” и пали на белый войлок перед золотым троном.

Чингизхан сидел на пятке левой ноги, обнимая рукой правое колено. С его золочёного шлема с большим рубином свисали хвосты чернобурых лисиц. Жёлто-зелёные кошачьи глаза смотрели бесстрастно на двух склонённых непобедимых багатуров.

“Единственный и Величайший”, выдержав паузу, заговорил низким грудным голосом:

— Лазутчики меня известили, что сын желтоухой собаки, хорезм-шах Мухаммед тайно бросил своё войско. Заметая следы бегства, Мухаммед недавно показался на переправах через реку Джейхун. Этот трусливый пёс везёт с собой несметные богатства, накопленные за сто лет шахами Хорезма. Верблюды и быки стонут и ревут под тяжестью сундуков. Его надо поймать раньше, чем он соберёт второе огромное войско… Да сгниёт его грудь! Да выпьет ворон его глаза! Да иссякнет его семя!