Читаем Якорь в сердце полностью

Часы показывают ровно двенадцать, и начальник нашей рации считает своим долгом довести до сведения окружающих судов обзор центральных газет. Очевидно, голос Лолиты Торрес настроил радиста танкера на легкомысленный лад. Чтобы заглушить диктора, он тоже включает наружные динамики, причем запас пластинок на танкере неисчерпаем — одного только «Истамбула» целых три варианта, не говоря уж о разных «Джонни», «Мэри» и прочих шедеврах танцмузыки. Состязаясь в громкости, звуки сливаются в неистовую какофонию, из которой временами прорывается то вой тромбона, то треск кастаньет, то такие будничные слова, как «конференция», «передовая статья», «годовой план».

Поначалу у всех на лицах негодование, но оно постепенно сменяется улыбками. Кому-кому, а матросам не занимать чувства юмора! Кто-то уже предлагает глушить соседей сиреной. Кто-то побежал к «директору» — так на многих судах величают старшего радиста — и уговаривает запустить марш погромче. Наконец из надстройки выскакивает худощавый человек лет тридцати, в черной шевелюре которого образовались преждевременные залысины. Обхватив голову руками, он бегает по палубе и стонет:

— Да прекратите же наконец! Кто это выдержит?! Голова разламывается!

— К врачу надо обратиться, — ехидно советует кто-то.

Непонятно, почему все смеются плоской шутке, но тут же я узнаю, что этот возмущенный человек и есть судовой врач. Теперь я сам с трудом сдерживаю улыбку.

— Поглядим, как наш Галфвинд покажет себя в первом рейсе, — говорит третий механик.

Они знакомы всего три дня, но прозвище уже: прилеплено. Врача зовут Аркадий Галфин, а «галфвинд» — морское название бокового ветра.

— Наверно, доктор решил в академики выбиваться, — добавляет штурман Руслан Булгаков, — а то не пошел бы на корабль, где ему никакой работы нет.

Слово «доктор» моряками всегда произносится с иронией. Молодые, они считают свое здоровье несокрушимым, не допускают мысли, что когда-либо могут обратиться к врачу. Даже старший помощник, исполняющий здесь обязанности вроде бы начальника отдела кадров, не слишком верит в необходимость медика на борту.

— Да ладно, пусть идет. Мало ли на свете дармоедов?.. Все-таки правильно делали древние китайцы: у них врач тоже сидел на зарплате. Но стоило кому-нибудь захворать — и платить тут же переставали, пока не вылечит… Мы тоже согласны платить, пока здоровы. А вот что он будет делать, если и впрямь кто свалится?..

Наконец якорь поднят, и мы со скоростью шестнадцати узлов идем по Мурманскому заливу. Сперва кажется, будто мы плывем по широкой реке, текущей среди скалистых гор. Стрелка барометра ползет вверх — и вместе с ней настроение. Внезапно в той стороне, где нас поджидает Баренцево море, словно салют первому арктическому рейсу «Байкала», в небе вспыхивают семь ярких веерообразных лент всех цветов радуги. Ленты медленно сливаются вместе, образуя многоцветный полукруг.

— Северное сияние, — подсказывает мне капитан.

Вдруг светлый трепещущий сегмент пронизывает черная стрела, подобная длинному, гонимому ветром облаку. Пронизывает и исчезает, но воздушный мост уже утратил равновесие. Он поделился на полосы, похожие на лучи прожекторов, которые расходятся и сливаются, скрещиваются и текут параллельно, как бы охватывая своими холодными щупальцами неизвестный самолет. Мало-помалу сказочная игра света теряет задор, бледнеет, и вот сполохи гаснут так же внезапно, как засияли.

— Можете преспокойно возвращаться с лоцманом в порт, — шутит старпом, — красивее этого в Арктике ничего больше не увидите.

…Слово «серый» в нашем представлении обычно связано с понятием унылости. Не следует, однако, забывать, что этот цвет образует смешение двух наиболее контрастных — черного и белого, — отчего он и заключает в себе величайшее многообразие тонов и оттенков.

От этого и первый серый день в Баренцевом море никак нельзя назвать унылым. Небо, словно, полотно, по краю отбеленное солнцем, над горизонтом почти белое, и по нему кое-где черные ленты далеких пароходных дымов. Темные полосы местами пестрят серую поверхность моря, а местами — где отражаются окна в облаках — оно синевато-сизое. Вдоль борта тянется бурун, пенистый и прозрачный, как нарзан.

Дует шестибалльный ветер, однако моросящий дождь прижимает волну, не дает ей разгуляться. Малость покачивает, но это вполне естественно.