Читаем Ячейка 402 полностью

«Лилипуты не приходят больше по ночам. Видимо, далеко им. Я почти выздоровела, а Шарван – нет. Кашляет с каждым днём всё сильнее. Боюсь, как бы не было у него воспаления лёгких. Подспудная мысль: а если он умрёт, что я буду здесь делать, не знаю где? Водить машину я не умею. Сегодня мы не едем, он лежит на заднем сиденье, у него температура. Это я настояла не ехать. Больниц он по близости не знает. Короче говоря, приехали.

Мне кажется, Сергей, должно быть, умер. Не знаю, откуда это. Мне почти нравится так думать. Терпеть не могу этот дерьмовый сентябрь! Или ещё август? Или уже октябрь? Я опять думаю о смерти. Лиля умерла, Сергей умер, Шарван… нет, ещё кашляет на заднем сиденье. Это как смотреть на падающие капли перед лицом, смотреть, и ожидать, и предвкушать.

Не хотела писать, ладно, напишу. Я думаю – а вдруг я беременная? Мы не предохранялись ни единого разу! От этой идеи у меня всё сжимается, от сердца до матки. Так хочется, зачем – понятия не имею. Что я с ним буду делать, с ребёнком, зачем он мне? А хочется так сильно, что я почти верю.

Сейчас усну. Вороны так мило летают. Нет, открою и съем консерву, а потом – усну».

Шины, шорох, шоссе.

– Не устал ещё? Как ты себя чувствуешь?

– Мы и так последнее время больше отдыхаем, чем едем.

– А тебе не один хрен, агент ты, блин, 007? Боишься на задание опоздать?

Он не ответил, она отвернулась, думая:

«Это не сердце, сердце справа болеть не может. Это тянутся жилы. А сердце болит – как стеклянная палочка. Оно становится стеклянным и не может… это… сжиматься-разжиматься, толкать кровь. Куда-то». В дрёме:

– Слушай, Шарван, а ты Платона читал?

– Чего?

– Ну книга такая. У Лили была. Она говорила ещё, что там кто-то сидел в пещере, и ему было хорошо, намного лучше, чем в городе жить. Всё натуральное. А потом вышел, и оказалось, он во всём ошибался, всё оказалось наоборот, его любимые верблюды оказались тенями табличек, которые носили на палочках какие-то сумасшедшие греки под пещерой мимо огня, его любимая радиостанция оказалась эхом, несколько тысяч лет отражавшимся от стен пещеры. Туда – сюда. В общем, эти сумасшедшие греки объяснили ему, что он во всём ошибался. И что это нормально, что у него конъюнктивит, у всех, кто из пещеры выйдет, начинается конъюнктивит от избытка света, они всё равно в этом свету ничего не видят и никогда не увидят, это как когда ты фары включал, чтобы я звёзд не видела. Но ему сказали, чтобы он, ну, который вышел, чтобы он пошёл обратно и всем рассказал правду и сказал, чтобы они наконец выходили. Я думала, они, те, что внутри, его побьют, но Лиля говорила, они были связанными лицом к стене. Так что побить не могли. Я сама не читала, это Лиля рассказывала. И там написано, как сделать, чтобы им всем, как выйдут, было хорошо.

– Какая Лиля, какая книга? Ты о чём, Анюта?

– Не валяй дурака. – Анна резко повернулась, но он безмятежно смотрел вперёд, на дорогу. – Ты наверняка был в Лилиной квартире после меня. Может, видел книгу. А может, и нет – мне плевать. Но Лилю ты видел. Лилю ты знал, ты не мог не знать её. И ты знаешь, куда она… она делась потом. То, что осталось, делось.

– Я не читал Платона. Мне жаль, но здесь я не могу помочь тебе.