Читаем Я убийца полностью

Вот почему Гордеев до сих пор один. Вот почему Гордеев может блистать эрудицией в компаниях, но стоит женщине два раза кряду пригласить его на танец, и больше в этом доме вы его не увидите. Бывают исключения, но тогда он заранее осведомляется у хозяев, будет ли «эта». Гордеев считал в глубине души, что будет отвергнут, что недостоин и чер-те чего еще считал, но еще раньше сам поставил себе диагноз: больше всего он боялся показаться кому-то смешным. Брак – слишком совершенное, по его представлениям, состояние для несовершенного человека, к каковым Юрий себя причислял, а потому все попытки Антоненко и кого бы то ни было хотя бы наметить будущий союз разбивались о мягкие скалы его внутренней трусости.

И снова зазвонил телефон. На сей раз он поднял трубку в ожидании, что на том конце откликнутся. Трубку положили. Значит, это Антоненко. У них давно была договоренность на звонки без жетонов и карточек. Был звонок, значит, друг едет.

Антоненко прибыл через двадцать минут сосредоточенный и очень невеселый. Взглянул на доску с цветными квадратиками и вписал от себя несколько цифр и имен. Он также соедил несколько квадратов линиями с обоюдоострыми стрелками, а еще над несколькими поставил жирный знак вопроса.

Отошел и полюбовался на свое творение.

– Ну как? Сечешь, куда дело двигается? – спросил он адвоката. – Знаешь, я действительно в один момент подумал, а не бросить ли все это к чертовой матери и не махнуть с тобой на Селигер, но после сегодняшнего посещения генерала от медицины пересмотрел свои позиции. Бой до конца, до кровавых соплей.

Высказав незамысловатую точку зрения, он, на правах лучшего друга, сходил в прихожую и вернулся с бутылкой водки. При виде напитка Гордееву стало дурно.

– Что, тамошние менты «Рязанкой» побаловали? – cпросил он, видя кислую рожу друга. – Это бывает. Он там тебя за баб не агитировал?

– Нет, – перевел дыхание адвокат. – Только мы с тобой завтра должны попасть на квартиру к Игнатьеву.

– Она ж опечатана…

– Как опечатал, так и распечатаешь… И все. Ни слова о деле.

Самое трудное для русских мужиков, когда сидят втроем и третий собеседник – водка, не говорить о работе. Они дружно накачались, так как и у Гордеева в холодильнике стоял початый «Кристалл».

Утром совсем не разговаривали. Поехали прямо домой к Игнатьеву. Дверь открыла бабуля – божий одуванчик. Прошли к опечатанной двери. Антоненко тут же громко объяснил старухе, что они имеют право на вторичное вскрытие комнаты.

– Я думала, вы интеллигентный человек, а вы кричите мне в самое ухо, словно мы на площади. Нехорошо, молодой человек, в наше время дамам так не кричали. Это считалось неприличным. По крайней мере, здоровались.

– Так вы не глухая! – продолжал по инерции кричать ей в ухо Антоненко.

– Не глухая. И с головой у меня все в порядке. Я уже видела вас однажды. Вы – следователь, кажется…

Они открыли дверь и пригласили соседку войти.

– Мы ничего не собираемся изымать, но на всякий случай вы наша понятая, – придупредил ее Антоненко.

Адвокат медленно по периметру обошел комнату. Машинка «Келлер». Не новая, но с оверлоком. Стопка французских журналов, среди которых попадались и конца девятнадцатого века. На стене картонка с пейзажем – акварель с гуашью. На картинке речка, луг, у кромки леса сарай. На небе свинцовые облака, прорезанные причудливой молнией. Крыша сарая пылает. На переднем плане белет что-то скомканное, не то газета, не то детская панамка. Скорее второе.

Наконец он нашел, что искал, – платок с вышитой золотой рыбкой.

Незаметно для старухи спрятал находку в карман.

– Все. Спасибо. Извините за беспокойство.

– Молодой человек, я не дура, вы взяли с тумбочки платок. Хотите отнести Игорьку в тюрьму? – спросила старуха.

– Да, – честно признался адвокат.

– Правильно. Это мама перед смертью вышила на память. Ему будет приятно, – согласилась старуха.

– Ну ты даешь. У этой глаза как сверла алмазные. Не люблю я таких бабушек, – сознался Антоненко, который уже рассчитывал на очередные неприятности, но проскочило.

– А я люблю. Они гораздо умнее и тоньше нас с тобой, дружок. Например, Игнатьев взял меня на фу-фу в ответ на мое фу-фу. Я ему говорю: алиби есть. Соседка слышала, а он мне: она глуха как тетерев, меня на фу-фу не возьмешь. Может, она действительно его слышала в тот день?

– Ладно. Ты в изолятор? Разрешение на свидание нужно? Подбрось меня до метро…

Игнатьев встретил его настороженно.

Гордеев не спеша разложил на столе документы. Фотографии и дневник пока не достал. Не налил он и традиционного кофе. Зато извлек из портфеля пачку «Примы».

– Кури, не стесняйся.

Игнатьев усмехнулся.

– А я думал, ты втихаря покуриваешь все-таки. И выпить не дурак. Как насчет «Абу Симбел»?

Игнатьев напрягся.

– Так когда ты в последний раз был в Рязани?

Игнатьев молчал.

– Я могу ошибиться. Поправь. Но где-то шесть месяцев назад. Как раз незадолго до первого убийства. В молчанку лучше играть со следователем, а не с адвокатом.

– Все вы одним миром мазаны.