Читаем Я — стукач полностью

— Ленок, что ты говоришь?! С кем ты меня на одну доску ставишь?! Нинку пожалела? Ой, какая она несчастная, мать-одиночка, в общаге прозябает, мужика у неё нет… А то, что меня по её милости в дерьмо с головой сунули и высовываться не велят, это пустяк?

— Мне противно, — сквозь слёзы выкрикивает Ленка, — что ты становишься одним из них! Тебе, кроме карьеры, ничего не надо! Чувствую, ты другим быть и не собирался…

Она вскакивает, рывком распахивает дверь и убегает. Некоторое время я вслушиваюсь в дробный цокот её каблучков и никак не могу унять противную дрожь. И голова просто раскалывается от боли. Чёртовы нервы, так можно и в психа превратиться.

Когда это всё кончится?! Нужно выпить таблетку. Срочно выпить таблетку и ни в коем случае не возвращаться в комитет комсомола, где меня дожидается Ромашкин…

А идти надо… С ума бы не сойти от головной боли!

вопит репродуктор в комитете комсомола. Сам-то я его почти не включаю, но сегодня мои владения оккупировал Ромашкин, а этот парень и шага не ступит без грохота фанфар. Впрочем, он, даже помимо желания, копирует своего босса — Галину Павловну. Куда ниточка, туда и иголочка…

— Где тебя носит? — недовольно ворчит он, и его бритое до синевы плоское лицо изображает недовольство, хотя настроение у зама парторга, по всему видать, отменное.

— Носился по цехам, предупреждал комсомольцев о собрании, — вру я и пытаюсь нащупать в столе коробочку с таблетками.

— Я к тебе по этому вопросу и зашёл. Что это за персональное дело Филимоновой ты задумал? Почему партком в известность не поставил?

Если сейчас выдам, что собираюсь гнать Нинку из комсомола, то Ромашкин, чего доброго, сорвёт собрание. Значит, будем изворачиваться и обманывать. Верно всё-таки заметила Ленка, что становлюсь одним из них…

— Хочу выписать ей пилюлю за неуплату взносов, — принимаюсь сочинять я, — а там как народ решит. У будущего кандидата в члены партии и народного депутата всё должно быть в ажуре. А то всплывёт в райкоме, и нам же неприятности будут.

— А почему ты с нами не посоветовался? — недоумевает Ромашкин. — И почему затеял это как раз на пороге избирательной компании? Мог бы всё оформить как-нибудь потом… задним числом. — Он напряжённо размышляет, но доверять мне пока не собирается. — Что-то ты крутишь!

— На икону перекреститься, что ли?

Ромашкин подозрительно рассматривает меня, но ответ, видимо, его удовлетворяет.

— И всё равно, что это за партизанщина? Мы, значит, должны узнавать о собрании из третьих рук? Между прочим, мог бы пригласить на собрание Галину Павловну или меня. А вдруг мы в этот день не сможем.

— Считайте, что уже пригласил. Так вы и без приглашения придёте…

— Разговорчики! — сразу же надувается Ромашкин и грозит пальцем. — У нас не частная лавочка — что хочу, то и делаю. Тебя выбрали в комсорги, оказали доверие, будь добр согласовывать каждый свой шаг с парткомом. Для того мы и существуем. А то получай потом из-за тебя по шапке.

По шапке из-за меня в парткоме ещё никто не получал, и Ромашкин это прекрасно знает. Просто он такой забубённый: если завёлся на какую-то тему, то не успокоится, пока не выложит всё, что знает. Главное, дать ему выговориться. А потом он с сознанием выполненного долга сам уберётся.

— Ну ладно, это пока оставим, я пришёл по другому вопросу. — Ромашкин делает загадочное лицо и глубокомысленно выжидает. Но я молчу, лишь морщусь от нестихающей головной боли. — Галина Павловна сказала, что ты должен выступать на собрании, где будут разбирать аморальное поведение Полынникова. Был такой разговор?

— Был.

— Ну, и что ты собираешься говорить?

— Пока не знаю.

— Вот тебе и раз! — возмущённо хлопает он в ладоши. — До собрания всего-то ничего осталось, а он не знает, о чём говорить! Нет, братец, так дело не пойдёт. Или сам речь пиши, а перед выступлением занеси в партком на утверждение, или возьми тезисы моей речи, если не знаешь, что говорить.

— Может, вы как-нибудь без меня обойдётесь? Зачем повторять одно и то же?

— А ты смекалку прояви. Для чего тебе высшее образование?

— Причём здесь высшее образование?!

Ромашкин брезгливо отодвигает от себя пепельницу с окурками. Тон нашего разговора его явно не устраивает. К возражениям во время выполнения своей высокой партийной миссии он не привык:

— Ты своими комсомольцами объясняй, для чего нужно высшее образование. А мне за день до собрания положи на стол тезисы своего выступления, а ещё лучше — полную речь. И никакой отсебятины. — Двумя пальцами он стряхивает с рукава пепел, в который ненароком угодил. — Превратили, понимаешь ли, комитет комсомола в курилку! Некурящему человеку зайти невозможно.

После его ухода в воздухе долго держится запах «Шипра», от которого меня тошнит уже потому, что это любимый одеколон Ромашкина. Но головная боль, как ни странно, стихает. И нам том спасибо доблестному заму.