Читаем Я — стукач полностью

А репродуктор на стене, долгое время молчавший, вдруг взрывается жизнерадостным физкультурным маршем:

На заводской доске объявлений среди пожелтевших от времени графиков и приказов сегодня новое объявление, рядом с которым толпятся люди. Интересно, что у нас за сенсация, о которой я ничего не знаю? Протискиваюсь среди рабочих и читаю:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

21 мая 1976 года в 17–00 состоится общезаводское собрание.

Повестка дня:

1. Персональное дело кузнеца ремонтно-механического цеха Полынникова Петра Васильевича.

Докладчик — зам. секретаря партбюро Ромашкин.

Явка всех работающих в первой и второй смене обязательна.

Ишь ты, сразу все мои обиды уходят на задний план, чем это провинился перед нашей парторганизацией непьющий и благообразный кузнец Полынников? Неужели всё-таки решили с ним посчитаться за то, что он пресвитер общины христиан-баптистов? По работе упрекнуть его не в чем, разве что за невыходы на работу в субботу. Оно и понятно — для баптистов суббота день отдыха, праздник. Зато в другие дни он навёрстывает пропущенное с лихвой. А ведь именно субботники стали у нас почему-то главными показателями трудолюбия и сознательного отношения к труду! Абсурд какой-то, на котором я раньше не зацикливался, а вот сегодня…

О непримиримой борьбе нашего партбюро с «религиозным дурманом» я знаю не понаслышке. Сам принимал в ней участие. В планах еженедельных политзанятий, которые Галина Павловна проводит с коммунистами, а я со своими комсомольцами, всегда присутствует атеистическая пропаганда. Это закон, который не обсуждается.

— Запомни, — не раз говорила мне Галина Павловна, — мы на особом контроле у райкома. Чёрт бы их побрал, этих баптистов! Свили себе гнездо на нашем заводе, и потихоньку занимаются мракобесием. Бороться с ними — задача не для какого-нибудь беспартийного дяди Васи, а именно наша с тобой. Кому, кроме нас, проводить политику партии и правительства на местах?

Одного я никак понять не мог, а за разъяснениями к ГэПэ благоразумно не обращался: чем баптисты — а у нас их работает всего пять человек — хуже остальных рабочих? Трудятся они добросовестней многих записных активистов, ни с кем не пререкаются, не скандалят по пустякам, прогулов и опозданий за ними не замечается, пьяными на работу не приходят, вот только субботы… И всё равно вредители.

Мимо доски объявлений трусцой пролетает Шустрик. Хватаю его рукав:

— Ты у нас, Юрка, филиал Би-Би-Си, просвети: за что Полынникова драть будут? О чём в кулуарах пролетарии шушукаются?

Шустрик тормозит и хитро прищуривается:

— Ишь, как запел, комсорг! На хвост наступили, тотчас в народ подался! Чужими проблемами обеспокоился… Разве ты ничего не знаешь? Об этом только и разговоров по заводу. Да чего там завод — весь город как потревоженный муравейник!

Срочно волоку Шустрика в комитет комсомола и подхалимски предлагаю «Стюардессу», но он привычно отмахивается и суёт в зубы пролетарскую «Приму».

— Не томи душу, выкладывай, — тороплю его и чувствую, как на меня снова накатывается знакомая волна обиды за то, что мальчика на побегушках даже не удосужились просветить о том, что планирую в кулуарах. Слухи слухами, но ведь живём-то мы по директивам старших товарищей.

По яйцеобразной Шустриковой лысине пробегает весёлый солнечный зайчик, и я почему-то не могу отвести от него взгляда. Не к месту будь сказано: весна на дворе, солнышко, птички, а тут сидишь, как в холодном тёмном погребе, и вокруг тебя мыши скребутся.

— Сказочка весьма проста. — Чувствую, Юрка горд своей просветительской миссией. — Ты же знаешь, что Пётр — пресвитер у местных баптистов, то есть самый главный. Сидел бы он тихо и оправлял бы свой культ где-нибудь в стороне, никто бы его не трогал. Так ведь нет, дела у них идут настолько хорошо, что люди к ним потянулись. Даже те, кто ни в бога, ни в чёрта не верил. Это я точно знаю, потому что моя тёща к ним захаживать стала. Говорит, что местный поп на службах соловьём заливается, а в быту такой пьяница и сквернослов, что не привели господи. А баптисты — трезвенники, и с людьми всегда с лаской и пониманием общаются. Кому же веры больше?

— Юрка, — угрожающе рычу я, — философствовать потом будешь, а сейчас — только факты!

Шустрик пожимает плечами и картинно морщится: