И тут у меня перед глазами картинка из прошлого встала: гранатовые капли на белом снегу, извивающееся голое тело в перекрестьях кровавых линий, в воздухе звенящая боль, как северное сияние, хрустальными струями переливается. Вспомнилось, как хотелось опустить руку в теплую багровую лужицу…

Не назад я понеслась – вперед.

Я тихо бегу, неслышно. Рыкнула девке в спину. Тоже типа: «Разрешите пройти». Та обернулась. Все что угодно рассчитывала за спиной увидеть. Только не меня. Не волчицу. Ужас, только он в ней остался. Жахнул взрывом из живота во все стороны. Все другое сжалось, сбилось в комочек, сквозь плотный лиловый кокон ужаса и не разглядишь. Глаза огромные, одни зрачки, как у кысика моего пятого. Помчалась, не разбирая дороги, не соображая, что бежит не к остановке, не к людям, а черт знает куда, в пустошь, в дикие заросли. Я следом бегу. Мне смешно, щекотно в горле от смеха. Не догоняю. Держу дистанцию так, чтоб она меня за собой слышала, рык, топот лап, дыхание. Дорожка превратилась в тропу, голые ветки кустов тянутся к бегущей девке – схватить, задержать. Все, исчезла тропинка, дальше нетронутый белый снег, черная лохматая решетка кустов. Черное небо, белая блямба луны. Кино черно-белое. Эта обернулась – вдруг меня нет, исчезла, как морок. Шалишь! Я здесь. Стою смотрю на нее. Между нами метров пять. И она ломанула сквозь заросли. Обегаю кусты – не драть же шкуру. Когда девка выбралась на полянку перед руинами часовни, я вышла ей навстречу из-за выщербленной кирпичной стены. Я улыбалась. Во всю свою волчью пасть.

Мы славно повеселились. Она вдоволь натрепыхалась. Наизвивалась. Наелозилась. Не под своим самцом. Подо мной. Клочки одежды летели во все стороны от моих когтей и зубов. Псевдошкурка дубленки, лоскутки костюмчика, красные шелковые лепестки нижнего белья. Эта коза надела сегодня красные трусы и лифчик – подготовилась по ходу. Смешно. Хватит играться. Перегрызла уже чуть начавшую дрябнуть шею. Посмотрела, как толчками выходит из нее жизнь, стекает на истерзанный бурый снег.

Вернулась в человечью плоть. Меня пошатывает, адреналин отравой течет в жилах. Под ногами валяется расхристанное, почти голое тело в укусах, ранах от когтей, искореженное, теперь никому не нужное. Стеклянные распахнутые глаза смотрят в круглый, обгрызенный временем проем в потолке руин. Там, где раньше был купол часовни, теперь дыра. В нее заглядывает луна – одутловатая, желтушная. Любопытная стерва пялится на покойницу, лыбится, причмокивает безгубым ртом.

Почему-то возле мертвой разлохмаченной головы лежит моя лопатка. Откуда она здесь? Должна быть в рюкзаке. А рюкзак должен быть там, на дорожке, где я перекинулась. А он – вот он. Прислонен к стене на куче занесенных снегом кирпичей. Поднимаю лопатку, лезвие в снегу и в крови. Натекла, наверное, из перекушенного горла этой похотливой перестарки. Слизнула с острия. Холодно на языке и чуть солоновато. Как томатный сок из холодильника.

Тут же, чуть в стороне от тела – сумка. Это ее, девки загрызенной. Я поднимаю, расстегиваю молнию и вываливаю все содержимое на снег. Металлическая коробочка с белыми голубками и надписью Wedding – в таких обычно прокладки таскают, – ключи, телефон в чехле с сердечками, пачка презервативов, паспорт, еще какая-то слюняво-розовая девчачья дребедень. Беру паспорт, открываю: Поспелова Ирина Александровна, место рождения, год рождения…

Да уж, тридцать пять лет ей было, давно должна была бабой стать, детей нарожать, мужу щи-борщи варить, а она, как пионерка, на первый секс бежала. Не добежала. Лежи теперь тут, голая пионерка.

Сунула паспорт в рюкзак. Вместе с лопаткой. Зачем? Не знаю. Не задумалась.

Поляков

Эскизный набросок

Вечерком не сложилось ни о чем Костика расспросить. Вечерком я сидел в автобусе, уносящем меня на край областной географии, в городок Пестов.

Утром, только явился в контору – сразу вызов к шефу. Думал, сейчас мне спички под ногти будет за Ганнибала загонять. Ошибся. Совсем из другой оперы. Ария варяжского гостя, прибывшего утренней лошадью. Депутата местного грохнули. Человека для власти неудобного, пролезшего в областную Думу от прогрессистов (как и удалось-то, поди пойми), предпринимателя, хозяина всего местного дальнобоя и междугородних пассажирских перевозок, Михаила Тимофеича Грошева. Именно принадлежавшая ему компания «Межгород-авто» и довезла меня до места его кончины. Звонили из столицы, поставили всех на уши: политическое убийство! Мама дорогая! Да еще опять-таки проныра Жорик Веснянский хайпанул на упокойнике: «Куда тянутся нити от заказного убийства?.. Смерть оппозиционного лидера… Все ли в порядке в эшелонах власти?..» И даже: «Чеченский след возле мертвого тела…» И, как мантра: «Я, Жорж Веснянский, буду держать вас в курсе расследования».