Читаем Я и Мы полностью

(Это прелестно. Банальные слова ты говоришь редко, но так ароматно, звучат они у тебя так первозданно и целомудренно, в такой неповторимой тональности, что кажется, будто их никто, кроме тебя, никогда не произносил.)

— Я живу так-то.

— Желание увидеть тебя достигло апогея. (Ужасное выражение, совершенно шизоидное, от смущения.)

— У меня тоже (сфальшивил или нет? Микродостоевщина. Кажется, все в порядке, настраиваюсь на волну и ведь действительно хочу видеть).

Ты мог стать врачом высочайшей квалификации, но никогда — врачом для больного, для этого в тебе слишком велико тяготение к общему. Вкус к частностям у тебя совсем в другой плоскости. Теория, конечно, теория, роскошь игры представлений. Уйдя от практики, ты поступил разумно и честно.

Ты не мог без иммунологии, теперь она не может без тебя. Да, да, уже. Ты превратился в хорошо налаженную машину по перемалыванию фактов в концепции, концепций — в эксперименты и снова факты. Ты проклинаешь человеческие мозги, захлебываясь в потоке информации. Но в тебе живет эстетическое чутье мысли, бродят предчувствия переворотов.

Ты любишь идею дела, его музыку, тебе нужны идеи идей, музыка музыки. Так вот: я предсказываю тебе открытие, так же как тогда, в кризисе, — предсказал новую встречу, помнишь?

Своеобразием своих манер ты производишь впечатление неотразимо психопатическое. Между тем ты один из самых душевно здоровых людей, которых я знаю. Ты сам себя вытащил из тяжкой бытовой мути, астеник и неврастеник, ты при всех неотвязных сомнениях мужественно идешь своею дорогой, ты внутренне ориентирован. Чудак, ты шел ко мне за стержнем, а он в тебе, мне приходилось только слегка протирать твои подслеповатые глаза, ты и не знал, что меня одариваешь.

Но тебе трудно, как иностранцу, и с тобой нелегко даже переводчику.

Однажды, помнишь, когда у нас обоих были неважные дела, мы холостяцки ночевали у тебя. Ты был рассеянно добр и где-то витал. У тебя изумительно легкий сон, почти без дыхания, какое-то парение в странной позе, на животе в обнимку с подушкой. Таким же легким было с утра наше молчание. Вдруг несколько слов — и мы галактически далеки, и оба сами по себе…

Что произошло тогда, мне до сих пор непонятно: набежала туча, и все заволокло. Может быть, в моих словах или тоне ты в тот момент почуял что-то пошлое, неуклюжее, ординарное? Со мною так вполне могло быть, а ты этого никогда не допустишь, ты за версту обходишь границы суверенитета чужой личности. Это зеркальная проекция собственной чрезмерной чувствительности, ни тени грубости или фамильярности, тонкая стеклянная перегородка.

Общаясь с тобой, попадаешь в высокогорный климат. Наступает, однако, момент, когда надо спуститься, побродить по болоту, растянуться на траве, отвести душу с циклотимиком, пусть даже чудовищно невоспитанным, без запросов. Ты вежливо ждешь и страдаешь. Почему тебя так трудно с кем-нибудь совместить? Вот приходит еще кто-то, с кем мне хорошо по-другому, и все заклинивается, замораживается, невыносимая ситуация, кому-то надо уходить. Циклотимик через одного друга-приятеля попадает в целую компанию, мы же с тобой в тесной клетке, к нам нельзя впускать никого. Правда, феномен этот, «третий лишний», — не исключителен, это, пожалуй, закон: даже в равносторонних треугольниках дружбы каждая сторона чуть-чуть лишняя по отношению к двум другим, и, может быть, это их и поддерживает. С «третьего лишнего» начинается океанская одинокость толпы. Но с тобой это жестко до чрезвычайности. Не слишком ли ты строг, не слишком ли чужд мгновенной, непроизвольной симпатии?

(«В одаренных шизотимических семьях, — писал Кречмер, — мы иногда встречаем прекрасных людей, которые по своей искренности и объективности, по непоколебимой стойкости убеждений, чистоте воззрений и твердой настойчивости превосходят самых полноценных циклотимиков; между тем они уступают им в естественной теплой сердечности в отношении к отдельному человеку, в терпеливом понимании его свойств».)

Но ведь ты добр, ты можешь простить невероятное. На высшем пределе симпатии ты трогательно и нежно внимателен, доверчив и неистощим в изобретении утонченных радостей. Никто, как ты, не умеет быть благодарным и торжественно боготворить. Но щедрого, активного душевного соучастия, горячего проникновения от тебя ждать не приходится, это не твое амплуа. Когда ты себя к этому понуждаешь, получается что-то не то… В отношении к женщине ты первозданно чист (отнюдь не будучи ни моралистом, ни импотентом), ты звереешь в присутствии пошляка, но вжиться в женские джунгли тебе не дано.

«Я отличаюсь постоянством чувств», — сказал ты о себе однажды и был слишком прав. В какие-то моменты ты вдруг объявляешь этому постоянству войну.