Читаем Я и Мы полностью

Позы однообразны, меняются редко, но резко. Походка — скованная, неуклюжая, со слабым участием рук и туловища, или окрыленно-нервозная, стремительная, острочеткая, с наклоном, с вывертом; особенно причудлив бег. Естественной закругленности, обобщенной целесообразности синтонного пикника нет и в помине. И это при том, что шизоиды, особенно астенического телосложения, превосходят всех на свете пикников своей ручною умелостью. Мелкие, точные движения им удаются явно лучше. Среди них попадаются настоящие виртуозы тонкой работы — в научном ли эксперименте, в технике, в живописи или в игре на инструменте. А вот певцов и эстрадников мало, можно сказать, нет.

Почерк, по Жислину, у шизоидов либо чрезвычайно отчетливый и аккуратный, с раздельными буквами, либо причудливый и неправильный, неуверенно-детский, словно прижимающийся к бумаге, либо, наконец, «окаменелый». Очень часты зубчатые, острые линии. Шизоидный почерк был у Лермонтова, Ницше, Шумана, Скрябина, Аракчеева, Суворова — диапазон, как видим, более чем широк.

При умеренной шизотимности (а иногда и при шизофрении) все это может быть выражено слабо или совсем отсутствовать. Основное и здесь проявляется в личном общении. Незнакомый или малознакомый человек, а в ярких случаях и знакомый и самый близкий (примем, что сам он средний, в средней ситуации) никогда не чувствует себя с шизотимиком так просто и непринужденно, как с циклотимиком. Ощущаются дистанция, напряженность, синтонности нет, хотя с обеих сторон могут прилагаться самые искренние усилия.

Ожидание неожиданного?.. Шизоид может быть даже чрезмерно общительным, и, однако, чего-то в этой общительности недостает. Или что-то лишнее? Когда он старается преодолеть свою замкнутость, у него получается замкнутость наизнанку, тяжкое самораздевание, способное лишь расширить незримый круг одиночества. «Обычный человек чувствует вместе с циклотимиком и против шизотимика».

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

(Письмо в книге)

Здесь взор мой обращается к тебе, и ты, если прочел предыдущее, уже должен был это почувствовать. Вот мы и встретились.

Перо запнулось. О тебе мне труднее писать, чем о твоем антиподе: он проще, но ты неожиданнее. «Астеник и неврастеник» — теперь ты узнал себя окончательно: когда-то ты сам, со своей загадочной усмешкой, рассказал мне об этой дефиниции врача из военкомата. А я, по-моему, уже говорил тебе как-то, что ты классический, красивый, честный (ты любишь это слово, ты сказал однажды, что витамины — одна из немногих честных вещей в медицине) шизоид.

Ну и?..

Видишь ли, тут две стороны дела: тобой я доказываю необходимость шизоидности, а шизоидностью — тебе — необходимость тебя же, необходимость, в которой ты никогда не переставал сомневаться.

(Только что из кабинета вышел твой патологический шарж, с ярким бредом отношения, бледный и высокий, а-ля Эль Греко, в свои двадцать два полновесно несчастный и одинокий.

— Я питаю антипатию к человечеству, потому что оно на девяносто девять процентов состоит из внушаемых идиотов, доступных любой пропаганде. Каждый из них, если ему шепнут на ухо, готов встать и убить меня. Скажите, бывает ли при мании величия мания преследования?

— Почти обязательно.)

В первый раз я увидел тебя на лестнице нашего института, на далеком первом курсе. Сутулый, с вдохновенно запрокинутой головой, отрешенный, с загадочной тонкой улыбкой, немного растерянной, и только бледные молодые прыщики на нобелевском лбу да гордый отблеск золотой медали в глазах выдавали, что ты наш ровесник. В тебе было уже что-то академическое, так о тебе и говорили: «Уже сложившийся ученый». Ты себя таковым не считал и не считаешь, но уже в то время или чуть позже появилась заметка в молодежном журнале, где ты подавался как юная звезда микробиологии с внешностью человека, который ничем, кроме спорта, не интересуется. Корреспондент был фантастически наблюдателен.

Уже тогда я еще безотчетно, но безошибочно ощутил, что ты эмоционально — иностранец и всегда им останешься. И даже песни под гитару — слушать их интересно, приятно — ты себя высылаешь исполнять, это ты и не ты. Это ощущаю не я один, а все в той мере, в какой они сами туземцы, и ты это знаешь. Какое-то время я был твоим гидом-переводчиком, и, видимо, неплохим, раз я тебе все еще нужен.

Самую захудалую столовую твое появление превращает в таверну; сигарета в твоей руке приобретает всю возможную романтическую нелепость.

Диалог с тобою непередаваем: почти всегда взвешенность, напряженность, особенно поначалу. Телефонный звонок. Ты:

— Здравствуй…

Я:

— Привет…

— Я опять проявляю навязчивость.

— Да ну, почему же? Рад тебя слышать и буду рад видеть. (Ты ловишь в моем тоне нотки формальной вежливости, чтобы вонзить их в себя. Это какой-то микробред отношения; я, чувствуя это, акцентирую теплоту. Ты сразу слышишь фальшь, вот и заминка, но ты перешагиваешь.)

— Как ты живешь?