По правде сказать, ни я, ни дядюшка никогда не исключали, что родные Сорокина осведомлены о его настоящей деятельности в Париже… но как можно говорить столь безапелляционно?

– По-вашему, все, кто служит в иностранном ведомстве – шпионы? – уточнила я с усмешкою. – Граф Курбатов тоже был дипломатом, значит и он шпион?

– Разумеется. Хотя, конечно, он никогда не признается. – И добавила столь серьезно, что мне захотелось расхохотаться: – Но у меня-то чутье на такие вещи. Раз я внучка шпиона.

Но я даже не улыбнулась, поскольку внимание мое вдруг привлек очередной рисунок: в карандаше были изображены двое мужчин в офицерский мундирах за карточным столом. Но гораздо больше меня поразил даже не рисунок, а подпись к нему:

«А. Балдинскiй. П. Фомичъ за игрой въ покеръ. Аулъ Кутиша [61] 10.04.1846».

Я поскорее спрятала рисунок среди других, чтобы он не попался Мари, но была в полном смятении. По информации Степана Егоровича человека с фамилией Балдинский в Омске, среди сослуживцев Щербинина, никогда не было. Однако среди армейских его товарищей на Кавказе он Балдинского не искал – а меж тем, вот он, присутствует на рисунке.

Хотя здесь верна лишь фамилия, но не имя – Балдинского звали Петром. Зато его товарищ как раз Петр с фамилией Фомич…

Более всего похоже, что человек, убитый на балу у Полесовых, человек, которого мы знали, как Балдинского, лишь взял себе этот псевдоним – Петр Фомич Балдинский. Но зачем? Чтобы напомнить кому-то здесь, в Москве, о своих боевых товарищах? Или лишь потому, что не мог использовать настоящее имя и выбрал вот такое – собирательное?

Но тогда вопрос – почему он не мог использовать настоящее имя? Еще один шпион?…

Голова моя шла кругом, и я чувствовала, что запуталась окончательно. Хотелось немедленно поделиться новостями со Степаном Егоровичем.

Пока я бессмысленно перебирала другие рисунки японца, я не расслышала, как с улицы донеслись звуки подъезжающего экипажа. А Мари расслышала и, бросившаяся к окну, тотчас известила меня:

– Курбатовы приехали… Оба! Не зря я корячусь сегодня в этом адовом корсете!

– Мари!…

Я собралась, было, попенять ей за неподобающий барышне лексикон, но Мари, уже не слушая меня, подхватила шлейф своего платья и понеслась вон из комнаты.

Глава XXXVII

Слава Богу, Мари самой хватило ума догадаться, что гораздо более эффектным ее выход станет, если она чуть припозднится и войдет в гостиную, когда все уже будут заняты беседой.

И впрямь, это было очень эффектно, когда дверь бесшумно отворилась, и к дальнему от двери стулу, через всю комнату, проплыла она – с идеальной осанкой, так как в столь тугом корсете горбиться невозможно, даже если хочешь, шелестя атласом юбки и размеренно стуча каблучками.

Вокруг себя Мари распространяла аромат жасмина и фиалок, в котором я безошибочно узнала свои духи Леона Шири [62] – кажется, она снова тайком пробралась в мою комнату. Но мне не было жаль духов, тем более что Мари они подошли превосходно. Вот только меры в их употреблении она снова не нашла, полившись столь обильно, что аромат духов в считанные секунды заполнил собою всю гостиную, а через минуту я более всего мечтала встать и открыть форточку.

Словом, все в облике Мари так и кричало: «Обратите же на меня внимание!». И своего она добилась: разговор при ее появлении оборвался на полуслове, а, скосив глаза на Алекса, я увидела, что он позабыл закрыть рот и с наивным удивлением в глазах следил за Мари, пока она не опустилась на свой стул.

– Здравствуйте… Мари, – сказал Алекс, когда обрел способность говорить снова. – Какие прелестные у вас духи сегодня.

Той минуты, о которой я говорила прежде, еще не прошло, поэтому Шири и правда казались прелестными. А моя воспитанница, сложив на коленях руки и не поднимая глаз от пола, прошелестела ему в ответ:

– Merci, Алекс.

Вслед за внуком с Мари поздоровался граф Курбатов, встав и отвесив ей поклон, как взрослой барышне. От меня при этом не укрылось, что он тайком тоже бросил взгляд на Алекса и чуть ухмыльнулся.

В волосах у Мари был тот самый гребень в форме сороки, и я исподтишка наблюдала, скажет ли что-то на это граф Курбатов? Впрочем, реакции никакой я не дождалась.

– Мы говорили, – продолжил граф, – до вашего появления, Мария Георгиевна, об этом вопиющем происшествии – нападении на полицейскую карету. Просто чудо, что все остались живы! Хотя, конечно, бедная Катюша… н-да…

Он нахмурился и осуждающе покачал головой.

Я же отметила, что о смерти Якимова не было сказано ни слова. И в газетах о вчерашнем происшествии не писалось. Что снова и снова подтверждало наши с Кошкиным выводы о службе Якимова.

Сама я не видела смысла скрывать факт его убийства, но, наверное, причина все же была. В Генштабе лучше знают.

– Действительно вопиющее, – подхватила Елена Сергеевна причитания Курбатова, – уж и не знаю, как теперь выходить из дому… В какой ужасный век мы живем, господа.

А граф обратился ко мне:

– И что же – полиция все еще не выяснила, кто в вас стрелял? Очевидно, это снова происки террористов?