Читаем Гувернантка полностью

К слову, я уже написала Татьяне Торшиной, и со дня на день ожидала ее ответа. Девушкой она являлась очень амбициозной – круглая отличница с железным характером. И планы на жизнь у нее были поистине наполеоновские: минимум она рассчитывала стать в будущем начальницей Смольного, а максимум – полностью ликвидировать неграмотность среди крестьянских детей. Однако сперва, – считала она, – ей следует пару-тройку лет побыть простой учительницей, чтобы набраться опыта.

Опыт в семье Полесовых, я уверена, она оценит, поскольку после этих детей ее уже вряд ли что-то удивит или испугает.

– Надеюсь, m-lle Торшина так же мила, как и вы? – сделала сомнительный комплимент Мари.

– О нет, m-lle Торшина гораздо менее мила, – пообещала я в ответ. – Далеко не все наши преподаватели осмеливались спорить с нею.

Разумеется, я несколько преувеличила в разговоре с детьми железный характер своей подруги: Татьяна слишком благоразумна, чтобы браться спорить с учителями. Еще у нее было трое младших братьев, так что с детьми она ладила всегда, а главное – действительно любила с ними заниматься. Думаю, она и правда сумеет найти общий язык с младшими Полесовыми.

– А она хотя бы английский знает? – хмурясь, спросил Конни.

– Не только английский, но еще и итальянский – в отличие от меня.

– Лучше бы она японский знала, – заметила Мари.

– Судя по вашим переводам Басё, японскому вы сами сможете ее научить.

Мари молчала, делая вид, что учит спряжение глаголов. Но все же выдала:

– Не думайте, что ваша грубая лесть меня растрогает. – Потом бросила на меня короткий взгляд и добавила: – Но все равно спасибо.

Я молча улыбнулась. Готова спорить, что Мари где-то очень глубоко в душе жалела, что я оставляю место гувернантки – хотя вряд ли у нее хватит духу признаться. И впрямь обидно, что мы не научились ладить еще три месяца назад.

– Меня учил японскому господин Танака. Танака-сэнсэй [60], как я звала его, – продолжила вдруг Мари. – Сколько я его помню, он всегда жил при нас – кажется, еще со времен моего дедушки. Перед Кавказом дедушка несколько месяцев провел в Хабаровске и взял его к себе в денщики или что-то в этом роде – в Хабаровске живет много японцев. Потом он был с дедушкой и на Кавказе, и в Омске. А когда дедушка уехал работать в Европу, Танака-сэнсэй уже был пожилым, поэтому так и остался в доме, а после перебрался с моими мамой и бабушкой в Москву.

– Это многое объясняет, – улыбнулась я.

Меня действительно давно интересовало, откуда у Мари столь обширные познания в японском. На этом, как я думала, тему японцев мы и закроем, однако, Мари сказала нечто такое, что я еще острее пожалела, что мы не подружились три месяца назад:

– Он умер, когда мне было всего восемь, так что и сотой части своих знаний не успел передать. В основном я изучала японский по книгам и стихам, которые он мне подарил. От него осталось много книг. И еще рисунков – он постоянно делал карандашные наброски, у меня их целая тонна…

– Ваш учитель, должно быть, и портреты рисовал? – уточнила я, совсем забыв про близнецов и их таблицу умножения.

– В основном Танака-сэнсэй только портреты и рисовал. Причем постоянно. Хотите взглянуть?

– Не откажусь, – сразу согласилась я. Но, чтобы не привлекать лишнего внимания, добавила: – Только позже, после уроков.

Стоит ли говорить, что занятия в тот день не слишком затянулись.

В три часа пятнадцать минут я в последний раз поправила неуклюже произношение Мари, тяжело вздохнула, снова решив, что эта девочка все-таки безнадежна, и сказала, что урок окончен. И в первый же подходящий момент я напомнила Мари о рисунках старого японца.

Рисунков и впрямь было много – Мари хранила их на антресолях в своей комнате, тщательно упакованными. Уже и столы, и кровать, и стулья были завалены карандашными набросками, а она все доставала и доставала новые. Рисунки нельзя было в полной мере назвать портретами, но старый японец ухватывал самую суть каждого лица, его характер и более выдающиеся черты – и запечатлевал их на бумаге несколькими точными резкими линиями. По крайней мере, Елену Сергеевну я узнавала везде сразу и безошибочно: сперва японец изображал ее скромной улыбчивой девочкой, после барышней с мечтательным лучистым взглядом, а еще позже барыней с ласковой и спокойной улыбкой.

Не узнать ее было сложно, тем более что портреты оказались еще и подписаны – по-русски.

Кроме же Полесовой я больше никого не узнавала – скорее всего, это были сослуживцы и друзья Сергея Васильевича Щербинина, его жена, его домашние слуги и прочие, незнакомые мне люди.

Самого Щербинина-Сорокина я на рисунках так и не нашла.

– Изображений вашего дедушки, судя по всему, здесь нет? – решилась я, наконец, уточнить у Мари.

– Танака-сэнсэй говорил, что дедушка не любил, когда он его рисовал: если и удавалось сделать набросок, то дедушка злился и тут же уничтожал его, – ответила Мари и странно ухмыльнулась. – Да и чему здесь дивиться: дедушка ведь служил в иностранном ведомстве, значит, был шпионом. А я в книжках читала, что они не любят, когда их рисуют или фотографируют.