— Профессора заебали, — ответил Луганский, выключая телевизор. — И вообще, людей, которые любят Тарковского, надо резать, как Шэрон Тейт.

Глава двадцатая

Дома Глеба ждало письмо от Вити Абрамова.

— писал Абрамов транслитом на лист. —

Вместо подписи стояло ВА, а ниже постскриптум:

Глеб вздохнул с облегчением. Нажав Reply, ответил:

Вот уже несколько дней Глеб был подписан на лист. Разбросанные по всему миру одноклассники, лениво переругиваясь, обсуждали грядущие выборы («Я коммуняк как не любил, так и не люблю» — «При коммунистах хоть наука была»), калифорнийцы собирались встретиться на 4 июля и обсуждали «Mission: Impossible» и «Twister» с теми из москвичей, кто успел посмотреть пиратское видео («Тупое кино, как вы только такое смотрите?» — «Его просто надо видеть на большом экране»). Никто ни единым словом — даже на девять дней — не поминал Мишу Емельянова, словно его и не было никогда.

Интересно, думал Глеб, когда Чак покончил с собой, все только об этом и говорили. Шутили, кто будет следующим, обсуждали, кто виноват. А тут — словно отрезало. Или в молодости нам казалось, что смерть так далеко, что никогда с нами не случится. А сегодня мы все понимаем, что не так уж много осталось. Может, меньше половины жизни. Когда-то они с Таней придумали, что хорошо бы иметь встроенный предсказатель, чтоб подавал сигнал, как на пейджер: сегодня вы прожили полжизни. Или еще, подумал он, хорошо бы вести учет живых и мертвых знакомых, чтобы заметить, когда количество сравняется. Впрочем, еще не скоро. Сейчас, не считая старших родственников, едва ли наберется полдюжины. Конечно, если дальше будет прибывать такими темпами, как сейчас…

Глеб снова подумал о Снежане. Обитатели Хрустального вели себя так же, как одноклассники: о мертвых не говорили. Может, он неправ: именно в молодости смерть кажется так близко, что о ней все время думаешь и говоришь, а с возрастом приучаешься загонять ее на кромку сознания, в тот первый круг персонального ада, где живут все твои мертвецы.

Глеб снял трубку и набрал домашний номер Бена.

— Привет, — сказал Бен, — как дела?

— Нормально, — ответил Глеб, — а у тебя?

— Круто, только у меня мама умерла, — сказал Бен — радостно, как обычно.

Глеб запнулся, испугавшись, что его мысли о смерти пугающе отзываются в окружающем мире.

— Боже мой. А что случилось?

— Боюсь, процессор сдох. Вентилятор последнее время плохо работал.

— Блядь, — выдохнул Глеб. — Я-то уж подумал…

Неловко: старую шутку про чайника, который звонит программисту, когда у того перегорела материнская плата, и приносит соболезнования по поводу смерти мамы, Глеб знал лет пять, не меньше. Никогда не предполагал что сам попадется.

Бен расхохотался.

— Нет, это ты меня извини, я как-то не сообразил, как оно звучит…

— Слушай, — сказал Глеб, — мне бы с тобой поговорить. Подъехать к тебе можно?

— Давай, конечно. Я раньше двух не ложусь. Я тебе картинку отмылю, как ехать.

Через час Глеб уже поднимался по широкой лестнице. Старый дом в стиле модерн располагался в одном из посольских переулков Замоскворечья. Огромная металлическая дверь утопала в лепной нише, словно вход в бункер посреди гипсового сада. Открыл мальчик лет десяти.

— Вы к папе? — спросил он.

Вот уж не знал, что у Бена с Катей есть дети, подумал Глеб и кивнул, осматривая чистенькую прихожую.