Обгладывая гласные с согласными,

Как людоед на миссионерской вечеринке,

Где угощают звуками английскими.

Слова – твой хлеб насущный, а слоги —

                             дрожжи!

Ты заново их изобрел пока бежал от

                             полицейских.

Я видел в детстве, как ты облапошиваешь простофиль, как понатыкал ты картофелечистки на углу пожарного депо в Альтабеке, штат Висконсин, и в Панксато́ни.

Ты в раннем возрасте учил меня, что жизнь – это чаша с вишнями, суровая дева-библиотекарша с топорным личиком либо невеста – капкан медвежий у тебя в постели поутру, и с подбородком-колуном и с шеей игуаны.

Так что все это ты топил в бочонке с огненной водой. Что в том преступного? Мне трудно быть судьею твоей жизни.

Нет у меня ни злых твоих детей, ни женушки, что пилит ежечасно.

Рассказывают, будто начинал ты бродячим

                             акробатом,

Жонглируя сигарными коробками в компании

                             бандитов и убийц из Южной Пеории,

Что ты сбежал от папочки, который синяками

                             награждал тебя, как орденами

За добрый нрав и радостный настрой.

И ты подумал: раз доброте навешивают этакие

                             эполеты,

Так надо к черту их сорвать. Что ты и сделал. И сбежал!

И вот я вижу: ты летишь вдогонку

                             автопокрышкам, скачущим под горку,

В тисках безумного смертельного потока,

Через всю мою жизнь, попыхивая мятной

                             сигаретой —

Дух изо рта такой, что перебьет и освежитель рта.

Закладывая виражи, гоняясь за чертовой

                             покрышкой вдоль железнодорожного полотна

                             Потаватоми,

В ответ ты огрызался, а не хныкал, и не глядел

                             назад.

А был ли ты счастливым, мистер Филдз?

Была ли у тебя отдушина, чтоб отдышаться от

                             мрачных ведьм и бешеных хрычовок,

Все сокрушающих в супружеском неистовстве?

Имел ли ты надежное пристанище, где можно

                             было б алкоголем раны излечить?

Имел ли ты убежище, где б обитали грешники и

                             ром?

Где ты бы мог часами парить ноги и нежиться на

                             солнышке?

Неужто ты терпел за поражением поражение,

                             Билл?

Иль все же удалось тебе выиграть обшарпанный

Грошовый приз из гипса, зовущийся «Черт

                             побери!»?[41]

Нашлась хотя бы женщина одна, желанная,

Чтоб всем на свете стала для тебя?

Не осуждавшая тебя, когда ты падал,

А помогавшая тебе подняться?

Да ладно, чего уж там…

Немало лет прошло с тех пор, как ты топтал

растресканные тротуары нашей жизни, изрыгая

                             пламя.

Твоя высокомерная, но добрая душа маячит привидением на экранах наших, когда реальный мир, отгородившись, спит, а ты фиглярствуешь, язвишь в компании малыша Лероя[42], как серебристый призрак, похороненный, но вечный.

Ты, распростертый, с лилией в руке лежишь

                             в холодной комнате.

Монеты (фальшивые – все до единой) скрывают

                             твои веки,

Ты притворяешься, как будто бы попал

                             на Страшный суд;

Но, прежде чем твой заколотят ящик напоследок,

Вздрогнут твои веки, ты меня отыщешь взглядом

                             и подмигнешь.

Ты бормочешь: «Боже, я не верю.

Этот призрак в ночнушке белой – аферист!

Сейчас ему как врежу!»

И, гляньте, вот, единственная Дама,

Запрятанная в рукаве, как в роге изобилья,

Вываливается (и побеждает!):

«Снимай колоду»!

Ты снимаешь. Мухлюешь. И смываешься.

Бежишь плескаться в ромовых морях

И, утопая, прополаскиваешь горло старинным

                             гимном

Всех терпящих крушение кораблей:

«Все ближе я к Тебе, о Господи…

Хоть я не так уж и уверен в этом!»

У. К. Филдз и сукин сыночек на роликах[43]

Лет семнадцать тому назад, незадолго до своей кончины, мне позвонил Рональд Колман[44] через своего друга, продюсера Уильяма Фрая, сообщил, что является моим поклонником, и пригласил вечером на коктейль к себе домой, где-то в районе бульвара Сансет и улицы Догени.

Колман вышел мне навстречу, на лестничную площадку многоквартирного дома, представил своей очаровательной жене Бените, протянул мне бокал и сказал, что рад наконец встретиться со мной.

– А мы частенько встречались с вами, – сказал я.

Колман заинтригованно улыбнулся и спросил, где именно.

– Перед «Колумбией» на Гауэр-стрит, каждое божье утро на протяжении шести месяцев в 1937 году, когда вы снимали «Затерянный горизонт», – сказал я. – Я, должно быть, брал у вас автограф с полдюжины раз. Я был упитанным мальчиком на роликовых коньках. Гарри Кон вечно бранился по пути на студию, отбиваясь от меня.

– Что ж, – сказал Колман, – тогда выпьем за упитанного мальчика на роликовых коньках, проделавшего путь оттуда сюда, к этому тосту и к этому часу. Ваше здоровье!

Мы выпили за странноватого мальчишку, и мои мысли перенеслись в апрель 1934 года, когда в разгар Великой депрессии папа перевез нашу семью на Запад в поисках работы.

Мы переехали на квартиру, где мы с братом спали на выдвижной кровати. На второй день после прибытия в Лос-Анджелес я протопал два квартала до угла Западной авеню и бульвара Пико и спросил киоскера:

– Как пройти на студию «Эм-Джи-Эм»?

Он показал на запад, куда я и направил свои стопы.

– Эй, псих, – закричал продавец газет, – туда пешком не добраться! Это ж десять миль!

– Тогда, – заключил я, – я поеду туда на роликовых коньках.