Что касается моей очередной книги и той, что последует за ней, то я надеюсь вскоре закончить новую книгу о моем родном городе в Иллинойсе, в 1928 году, не фантастическую, но одухотворенную, я надеюсь, содержащую несколько рассказов о любви, несколько о детях, несколько о стариках, несколько о неподдельном ужасе и несколько о мечтаниях. Эта смена темпа благотворно подействует на меня. Помимо этого, мне предстоит переписать и расширить повесть «Пожарный» для издательства «Даблдей», чтобы включить в книгу с девятью-десятью другими рассказами. Нужно закончить новеллу про Мексику и еще одну о нашем современнике. Этого хватит, чтобы не дать мне заскучать лет пять, а то и больше. Но в одном будьте уверены: однажды вы встретите мистера Электрико или кого-то похожего на него. Не важно, чем я занимаюсь, я вряд ли пролью из своих вен то голубое электричество, или растеряю кроликов из моей шляпы, или вытряхну тузы из своих рукавов. Когда однажды меня уложат для вскрытия, я вовсе не удивлюсь, если в моей грудной клетке найдут карнавальный серпантин и вечно цветущий магический розовый куст.

Улыбки, необъятные, как лето[29]

– Эй!

– …эй!

– Не ждите!

– не ждите!..

– …меня!

Возглас. Озорное эхо. Возглас. Эхо. Потом одни лишь возгласы. Затухающее эхо.

Шелестя хлесткими ветвями кустарника и топая босыми пятками с глухим перестуком опадающих яблок, летние мальчики пустились наутек.

Уильям Смит продолжал бежать не потому, что мог кого-нибудь догнать, а потому, что не мог признаться себе в том, что его ступни медленнее его желаний, а ноги короче его замыслов.

Крича, он нырнул в овраг в самом сердце Гринтауна в поисках дружбы, спрятанной в пустеющих хижинах на деревьях, полоскавших на ветру свои двери-пологи из мешковины. Он обшаривал пещеры, вырытые в сыром грунте, находя лишь кострища, затем лез в ручей, в котором даже раки при его приближении замечали его тень, чуяли его намерения и обращались в бегство в облачках взбаламученного молочного песка.

Уилл остановился у позеленевшего от мха каменного туннеля под улицей Вязов и закричал:

– Ладно, парни! Когда-нибудь я стану старше вас! Тогда… пеняйте на себя!

– …пеняйте на себя! – сказал бездонный колодец.

И Уильям плюхнулся наземь. Каждое лето та же история. Много беготни. И никакого улова. Нигде – ни в джунглях оврага, ни наверху, в городе, – не находилось мальчугана, который бы отбрасывал тень тех же размеров, как он. Ему было шесть, и половине тех, кого он знал, было либо по три-четыре года, а это так мелко, что и не разглядишь, либо по восемь-девять лет, а это так высоко, что там круглый год падал снег. Бегая за девятилетними, он должен был беспокоиться о том, чтобы убежать от четырехлетних. По обе стороны игра удручала. И теперь, сидя на камне, он дал волю слезам.

– Черт! Кому они нужны? Только не мне! Нет! Не мне!

Но потом, из глубин оврага, в полуденном зное, до него долетели звуки, шумы большого переполоха, игр и развлечений. Медленно, не без любопытства, он привстал. Ступая по тенистому берегу ручья, он взобрался на холмик, прополз под кустами и глянул вниз.

Там, на маленькой полянке, посреди оврага, играли мальчики лета.

Они носились кругами, высекая эхо своими голосками, бросались друг на друга, катаясь клубком по земле, кружились в пляске, ловко гарцевали, дергались, затем уносились в заросли. Спустя мгновения приносились вприпрыжку обратно. Казалось, они ошалели от летнего сияния и зноя. Сколько бы они ни старались, они не могли просто жить. Они завелись, и не было конца их заводу, простое существование их не устраивало.

Они не заметили Уильяма, не знали его, как и он, глядя на них, не знал, как их зовут. Но они собрались со всего города. Вот этот, он вспомнил, с улицы Вязов. Тот из обувного магазина на Кленовой. Третий подпирал почтовый ящик, когда Уилл видел его в последний раз перед кинотеатром «Элит» в субботу. Они были безымянны, и… он быстро сосчитал… их было девять! Обалдевших, обезумевших от игры!

И – о чудо из чудес! – они все были одного с ним возраста!

Не глядя по сторонам, он ворвался в их лихорадочную свистопляску. Размахивая палкой, он закричал:

– Эй!

Пляс прервался. Безумства прекратились. Летние мальчишки расцепились, перестав бороться. Все глазели на него. Некоторые заморгали. Некоторые стояли наготове, чтобы в панике бежать. Слишком поздно Уильям осознал свой промах.

Прерывисто дыша, они ждали, что он скажет.

– Можно… – тихо попросил он, – мне с вами поиграть?

Они уставились на него блестящими медово-карими, теплыми очами. Была у них одна общая черта и во время игры, и в этот миг ожидания: белозубые улыбки, застывшие на лицах, необъятные, как само лето.

Уилл зашвырнул палку далеко в глубь оврага.

– Глядите!

Мальчишки, откликнувшись своими голосками, сорвались с места. Послышалась отчаянная возня. Заклубилось большущее облако пыли.

Затем один из летних мальчиков просеменил обратно с палкой во рту, скаля зубы в улыбке, и положил у ног Уильяма.

– Спасибо, – сказал Уилл. – О, спасибо.