Читаем Грехи отцов. Том 2 полностью

— Кто это был? — спросил я, рассеянно глядя на накопившуюся на столе корреспонденцию.

— Доналд Шайн.

— Доналд кто?

На этот раз оба — секретарша и помощник — посмотрели на меня так, будто мне было пора давать справку о ненормальности.

— Доналд Шайн! Не говорите нам, что вы забыли этого молодого парнишку из Бруклина, который хотел начать дело, связанное с лизингом компьютеров! Он хотел знать, когда вы сможете с ним позавтракать!

— О, Доналд Шайн! Безусловно, позвони ему и назначь какой-нибудь день. Где эта прекрасная блондинка из машбюро с моим кофе?

Моя секретарша от удивления даже уронила блокнот. Я продолжал смеяться над ними, но вдруг зазвонил красный телефон, заставив меня подскочить. Я постарался взять трубку не сразу, а усевшись за стол, и только тогда сказал: «Салливен».

В трубке молчали. Тут я вспомнил, что Скотт всегда говорил «Да» или «Привет», когда отвечал по красному телефону.

— Корнелиус! — мягко сказал я.

— Скотт? — его голос звучал странно. Модуляциями своего голоса он превратил мое имя в вопрос.

— А кто же еще?

Снова молчание. А затем он сказал самым вежливым своим тоном:

— Не могу ли я тебя увидеть прямо сейчас?

— Конечно, я сейчас спущусь. — Я положил трубку и встал. — Ну ладно, я вас увижу позже. Не гасите огонь в камине.

Они смотрели на меня молча, когда я выходил из комнаты.

И только когда я дошел до вестибюля, самообладание покинуло меня и я вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание. Мне было неприятно сознавать, что я напуган — и не только приближавшейся схваткой, — я был уверен, что я ее выиграю, — я боялся Корнелиуса. Я уже больше не был бесстрастным Скоттом с железными нервами, который мог смотреть на него без эмоций. Я мог только думать о том, что, поскольку Скотт был мертв, это мне придется теперь вступить в схватку с этим человеком, так повернувшим мою жизнь, что Скотт никогда не позволял мне об этом рассуждать. Но я об этом раздумывал. Мне хотелось блевать. Я был не только испуган, но и физически болен от ужаса и отвращения.

Я открыл дверь. Он был там. Я вошел в комнату. Я почувствовал, что дрожу, даже трясусь, но и двигался насколько мог ловко, как будто мне на все было наплевать, и Корнелиус тоже двигался ловко, встал из-за стола и обошел его, чтобы выйти мне навстречу. Сзади него в окно неярко светило солнце, освещая вытянутые ветви магнолии во внутреннем дворе и над камином — яркие черно-красные пятна картины Кандинского, которые были похожи на расчлененный труп, написанный сумасшедшим. Складные двери, отделяющие две части этой двойной комнаты, были закрыты, и это придавало комнате зловещий вид.

Я остановился, но Корнелиус продолжал двигаться. Он подошел ко мне, вытянув мне навстречу руку, и одарил меня самой своей теплой улыбкой.

— Привет, — сказал он. — Добро пожаловать! Приятно тебя снова видеть!

Я молча пожал его руку. Я чувствовал себя таким же растерянным, как в подростковом возрасте, когда он был так любезен со мной и все же постоянно настраивал меня против моего отца. Я забыл, что такое чувствовать себя таким сконфуженным. Скотт защищал меня от Корнелиуса стеной эмоциональной бесстрастности, но теперь стена была в развалинах и все старые раны открылись снова в моей душе. Я не знал, что возможно жить с такой болью и все же не терять сознания. Я неудержимо хотел выпить бренди, много бренди, налитого в большой стакан.

— У тебя все в порядке? — спросил Корнелиус.

Я подумал о моем отце, умершем в состоянии опьянения. Желание выпить бренди пропало. Страх тоже пропал. Глядя на человека, стоящего передо мной, я не испытывал ничего, кроме самой темной примитивной ярости.

Я наложил на нее запрет, боролся и как-то смог себя контролировать. Возможно, это было самым большим усилием воли, которое я когда-либо совершал. Затем я сказал приятным голосом:

— У меня все в порядке, Корнелиус, но я должен признать, что утро выдалось адское. Однако я не хочу наскучить тебе рассказом о своих личных неприятностях. Я знаю, что ты всегда решительно возражал против того, чтобы партнеры выставляли свою частную жизнь на обозрение всех сотрудников.

— Верно, не одобрял, — сказал он, улыбаясь мне, давая понять, что мой-то здравый смысл он одобряет... Затем он повернулся к дверям, разделяющим две части комнаты. — Кстати, я отложил совещание по лондонскому филиалу, — добавил он, оглянувшись через плечо. — Я думаю, в данных обстоятельствах предварительное обсуждение может быть полезным.

— Предварительное обсуждение? — Я был удивлен. — Хорошо, конечно, как тебе угодно.

Он открыл дверь и жестом пригласил войти в другую половину кабинета. Я вошел вслед за ним и остановился.

Знаменитые часы все еще стояли на каминной полке. Легендарная скандинавская кушетка стояла у камина, как порожний стол в морге. У окна стоял Себастьян.