Читаем Гребень волны полностью

Я молча таращу глаза на своего незваного спасителя. Вслед за злостью ко мне медленно возвращается рассудок, а с ним и сознание того обстоятельства, что я жив. Спаситель держит меня за отвороты куртки, как набивную куклу. Низкорослый и чрезвычайно плотный, с мощными плечами и не менее мощными грудными мышцами, которые нагло прут из-под легкомысленной полосатой маечки, будто каменные плиты. Кажется, такому ничего не стоит оторвать меня от земли одной лишь короткой и могучей, как лапа сервомеха, рукой и трясти перед собой на весу, отпуская другой рукой затрещины до тех пор, пока я не вразумлюсь окончательно.

– Похоже, ты того и добивался?

– Все равно не буду жить, – бормочу я упрямо.

– Козерог, – повторяет он убежденно. – Жвачное парнокопытное. Минимум мозгов, максимум рогов. Совсем одичал. Хвала мне, у меня глаз на таких наметан, да и высота для гравитра оказалась небольшой. Иначе пришлось бы выгребать тебя из этого колодца. Словно кучу помета.

– Из колодца?..

– Там же колодец. Или шахта, кому как нравится. Полтора километра отвесного полета. Между прочим, трижды перекрытых защитными полями. Так что не расплющился бы ты, как мечтал. В худшем случае – шок, клиническая смерть от страха. Тоже мало приятного, но не трагично…

Он говорит много и торопливо, а сам тащит меня за собой, как полено, подальше от парапета. К наспех распахнутой кабине гравитра, что брошен поперек проезжей полосы. Мимо на страшной скорости проносятся грузовозы-автоматы, отчаянно и раздраженно сигналя.

– Меня зовут Стеллан, – говорит незнакомец, втрамбовывая меня на пассажирское кресло широкими, как лопаты, ладонями. Мое вялое сопротивление ничего не значит для него. – Я медик. Тебе повезло во всех смыслах. А ты кто?

Я молча отворачиваюсь.

– Ну и таись на здоровье. Я теперь от тебя ни на шаг не отойду. Выдумал тоже – суицид в таком телячьем возрасте!.. – Стеллан поднимает гравитр с полосы и выводит его в просвет между опорами автострады, навстречу темно-синим небесам. – Ты, я гляжу, в Галактику навострился?

Верно, ведь на моей груди знак училища, голубой Сатурн на фоне чернозвездного неба, а глаз у него, как он уже сообщал, наметанный.

– С такими настроениями нечего тебе там искать. Спишут домой, к мамочке с папочкой. Или уже списали?

– Нет, – отвечаю я с неохотой. – Завтра на орбиту, оттуда в рейс…

– Вот на орбите и спишут. Не хочешь рассказывать, что с тобой стряслось? – я мотаю головой. – И не надо. Давай договоримся так: я с трех раз угадываю. И если попаду в точку, ты это признаешь. Попытка первая: тебя бросила девушка.

До чего банальные слова!.. Я вздрагиваю против своего желания, и это не остается незамеченным.

– Я же бил наверняка, – заявляет Стеллан самодовольно. – Восемьдесят суицидальных поползновений из ста в твоем возрасте – от любви. Эпоха глобального разгула «синдрома Ромео». Читал Шекспира? «Пора разбить потрепанный корабль с разбега о береговые скалы». Между прочим, «синдром Джульетты» регистрируется куда реже… Никто не хочет мириться с потерями. Это и понятно: самый первый удар обычно самый тяжелый. Потом, с возрастом, человек учится держать удары, воспринимать разлуки с подобающим философским смирением. А в юности все эгоисты, ни с кем не желают делиться счастьем. И ни черта вокруг себя не видят, кроме своих поруганных чувств.

– Но ведь больно же! – говорю я с неожиданным для самого себя доверием к собеседнику, к этому грубому могучему гному. – Резать по живому…

– Еще бы не больно! – охотно соглашается он. – Это называется «вивисекция». Но не трагично, не трагично! Она ушла, но она счастлива. Почему тебя это не утешает? Мне, закаленному разлуками воину, это непонятно. И ты учись терпеть боль, козерог.

– Я умею терпеть боль. Нас этому учили специально. Но ведь я тоже хочу быть счастливым!

– Он хочет! Да ты и был счастлив, наверное. Но нельзя быть счастливым вечно. От этого тупеют, обращаются в улыбчивых идиотов, блаженно пускающих розовые слюни. Разуму требуются встряски! Художник способен творить лишь в несчастье. Когда ему хорошо, он годится лишь на то, чтобы расписывать спальни пузатыми амурчиками. А ты – эгоист!

Последние слова Стеллан произносит с ожесточением, отчего мне становится совсем мерзко, и я снова отворачиваюсь, прижимаюсь щекой к холодному окошку. Гравитр забирает в облака, никто им не управляет. Машина сама выбирает себе некий скрытый для чужого глаза путь. Куда мы летим? Зачем? Не все ли равно…

– Конечно, эгоист, – ворчит Стеллан, будто спорит сам с собой. – Любовь есть любовь, я в этом кое-что смыслю. Терять женщину всегда больно, это ты правильно говоришь и правильно ощущаешь. Только боль свою ты упустил из-под контроля настолько, что сдуру захотел усмирить ее ценой собственной жизни. А то, что твоя паршивая жизнь нужна не только тебе, подлейшим образом забыл. Может быть, ты сирота?

– Нет, у меня мама, брат…

– И каково же было бы им потерять тебя?!

Мне хочется завыть от тоски. Я больше не могу сидеть в этой ярко освещенной кабине, в мягком кресле и слушать душеспасительные нотации. Я никого сейчас не могу ни видеть ни слышать.