Читаем Гостья полностью

Сев за свой стол, она безрадостно взглянула на чистые листы; голова у нее была тяжелой, ломило затылок и спину. Она знала, что работать будет плохо. Ксавьер опять откусила полчаса, ужасно, сколько времени она пожирала. У них с Пьером никогда теперь не было больше ни свободного времени, ни уединения, ни даже просто отдыха. Они достигли состояния нечеловеческого напряжения. Нет, она скажет нет. Собрав все свои силы, она скажет нет, и Пьер ее послушает.

Франсуаза почувствовала в себе некую слабину, что-то пошатнулось; Пьер с легкостью откажется от этого путешествия, ему не так сильно этого хочется. Ну а дальше? К чему это приведет? Самое тревожное было то, что сам он не восстал против этого проекта; неужели он так мало дорожит своим творчеством? Не перешел ли он уже от замешательства к полнейшему равнодушию? Не было никакого смысла навязывать извне видимость веры, которой у него уже не оставалось; зачем желать чего-то для него, если это без него и даже против него? Решений, которых Франсуаза от него ожидала, она требовала от его воли; все ее счастье покоилось на свободном волеизъявлении Пьера, и это как раз то, на что она не имела влияния.

Она вздохнула. По лестнице кто-то торопливо поднимался, раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказала она.

В дверном проеме появились вместе два лица, и оба улыбались. Ксавьер спрятала свои волосы под толстым шотландским капюшоном, Пьер держал в руке трубку.

– Ты будешь нас ругать, если мы променяем урок на прогулку по снегу? – спросил он.

У Франсуазы кровь застыла в жилах. Она так радовалась, воображая удивление Пьера и удовольствие Ксавьер от похвал, полученных от него. Она всю душу вложила, чтобы заставить ее работать. До чего она была наивна – ведь уроки никогда не проходили серьезно, и к тому же еще они хотели заставить ее взять на себя ответственность за их лень.

– Это ваше дело, – ответила она, – меня это не касается.

Улыбки исчезли. Этот серьезный голос не был предусмотрен в игре.

– Ты действительно осуждаешь нас? – в растерянности спросил Пьер.

Он посмотрел на Ксавьер, которая тоже в нерешительности взглянула на него. Вид у обоих был виноватый. Впервые из-за такого соучастия, на которое обрекала их Франсуаза, они стояли перед ней как некая пара, и, чувствуя это, они испытывали неловкость.

– Да нет, – сказала Франсуаза, – погуляйте хорошенько.

Немного поспешно закрыв дверь, она прислонилась к стене. Они молча спускались по лестнице, она угадывала их смущенные лица; работать они все равно не станут, она лишь испортила им прогулку. Франсуаза всхлипнула. Зачем все это было надо? Ей удалось лишь отравить им радость и сделать себя отвратительной в собственных глазах; она не могла хотеть чего-то вместо них, это была немыслимая затея. Внезапно она плашмя бросилась на кровать, из глаз хлынули слезы; слишком мучительна была та напряженная воля, которую она упорно сохраняла в себе, оставалось пустить все на самотек, а там будь что будет.

– Будь что будет, – повторила Франсуаза. Она чувствовала себя совсем без сил, все, чего она желала, – блаженного покоя, который белыми хлопьями спускается на измученного путника, оставалось лишь отречься от всего: от будущего Ксавьер, от творчества Пьера, от собственного счастья, и она узнает покой, ей не будут грозить спазмы в горле, душевное смятение и сухой ожог глаз в глубине орбит. Надо только решиться на маленький жест, раскрыть руки и все из них выпустить. Подняв одну руку, она пошевелила пальцами: удивленные и послушные, они повиновались, это было чудесно – такое подчинение множества маленьких неведомых мускулов; зачем требовать большего? Франсуаза заколебалась; выпустить из рук все? Она больше не боялась будущего – будущего больше не было, однако вокруг себя она видела настоящее – такое голое, такое леденящее, что сердце у нее упало. Это как тогда в большом кабаре с Жербером: распыленность мгновений, кишение жестов и образов без продолжения. Она резко поднялась. Это было нестерпимо – любое страдание лучше, чем эта безнадежная покинутость среди пустоты и хаоса.

Она надела пальто и натянула по самые уши меховую шапочку. Надо было взять себя в руки, побеседовать с самой собой. Ей давно уже следовало бы это сделать, вместо того чтобы набрасываться на свою работу, как только выдавалась минута. Слезы навели блеск на ее ресницы и подсинили круги под глазами: это легко было бы исправить, но даже не стоило труда. До полуночи она никого не увидит, за предстоящие часы ей хотелось насытиться одиночеством. С минуту она постояла перед зеркалом, глядя на свое лицо. Это было лицо, которое ни о чем не говорило, оно было приклеено на переднюю часть головы, как этикетка: Франсуаза Микель. Лицо Ксавьер, напротив, было неистощимым шепотом, наверняка именно поэтому она столь таинственно улыбалась себе в зеркалах. Франсуаза вышла из своей комнаты и спустилась по лестнице. Тротуары были покрыты снегом, стоял резкий холод. Она села в автобус. Чтобы очутиться в одиночестве, на свободе, надо было ускользнуть из этого квартала.