Читаем Гостья полностью

– Откровенно признав свою ревность, она, возможно, освободилась, – заметила Франсуаза. Взяв сигарету, она с нежностью посмотрела на Пьера.

– Чему ты улыбаешься? – спросил он.

– Меня всегда забавляет эта твоя манера рассматривать как моральные достоинства добрые чувства, которые люди к тебе испытывают. Это еще один способ принимать себя за самого Господа Бога.

– Есть такое, – смущенно согласился Пьер. Он улыбнулся в пустоту, и на его лице появилось выражение счастливой невинности, которое Франсуаза видела у него только во сне. – Она пригласила меня к себе выпить чая и впервые, когда я поцеловал ее, вернула мои поцелуи. До трех часов утра она оставалась в моих объятиях с видом полнейшего самозабвения.

Франсуаза почувствовала легкий укол в сердце; ей тоже придется научиться преодолевать себя. Ей всегда было мучительно сознавать, что Пьер может обнимать это тело, дар которого она даже не сумела принять.

– Я говорила тебе, что в конце концов ты будешь спать с ней. – Улыбкой она попыталась смягчить резкость своих слов.

Пьер неопределенно махнул рукой.

– Это будет зависеть от нее, – сказал он. – Я, конечно… но мне не хотелось бы вовлекать ее во что-либо, что могло бы ей не понравиться.

– Темперамент у нее не весталки, – заметила Франсуаза.

Едва она произнесла эти слова, как они жестоко вонзились в нее, и она слегка покраснела. Ее страшило видеть в Ксавьер женщину, с женскими аппетитами, однако от истины было не уйти: «Я ненавижу чистоту, я из плоти и крови». Всеми силами Ксавьер восставала против того смутного целомудрия, на которое ее обрекали; в ее скверных настроениях проглядывал ожесточенный протест.

– Безусловно, нет, – согласился Пьер, – я даже думаю, что она будет счастлива, лишь когда обретет чувственное равновесие. Сейчас у нее кризис, ты не находишь?

– Именно так я и думаю, – подтвердила Франсуаза.

Возможно, поцелуи и ласки Пьера как раз и пробудили чувства Ксавьер; наверняка этим не сможет все ограничиться. Франсуаза внимательно посмотрела на свои пальцы; в конце концов, она свыкнется с этой мыслью, и так уже неприятное ощущение, казалось, гораздо меньше тяготило ее. Поскольку она была уверена в любви Пьера и нежности Ксавьер, никакое видение не сможет больше нанести вреда.

– То, что мы от нее требуем, не совсем обычно, – сказал Пьер. – Мы вообразили такой образ жизни лишь потому, что между нами двоими существует исключительная любовь, а она не может с этим смириться, поскольку и сама исключительная личность. Легко понять, что у нее бывают моменты неуверенности и даже протеста.

– Да, нам нужно время, – согласилась Франсуаза.

Она встала, подошла к ящику, который Пьер оставил открытым, и запустила руки в разбросанные бумаги. Она и сама грешила недоверием, обижалась на Пьера за оплошности, нередко вовсе незначительные, она хранила, не раскрывая, множество мыслей, которые должна была бы открыть ему, и зачастую скорее стремилась не понять его, а опровергнуть. Взяв какую-то старую фотографию, она улыбнулась. Одетый в греческую тунику, с кудрявым париком, Пьер глядел в небо, такой молодой и суровый.

– Вот каким ты был, когда в первый раз явился мне, – сказала она. – Ты совсем не постарел.

– Ты тоже, – заметил Пьер. Он подошел к ней и склонился над ящиком.

– Мне хотелось бы, чтобы мы посмотрели все это вместе, – сказала Франсуаза.

– Да, – ответил Пьер, – тут полно забавных вещей. – Он выпрямился и положил свою руку на руку Франсуазы. – Ты не думаешь, что мы напрасно ввязались в эту историю? – в тревоге спросил он. – Ты веришь, что мы сумеем с ней справиться?

– Иногда я в этом сомневалась, – отвечала Франсуаза, – но этим вечером ко мне вернулась надежда.

Она отошла от комода и села перед своим стаканом виски.

– Сама-то ты что чувствуешь? – спросил Пьер, сев напротив нее.

– Я? – переспросила Франсуаза. В спокойном состоянии она всегда немного робела говорить о себе.

– Да, ты, – сказал Пьер. – Ты по-прежнему воспринимаешь существование Ксавьер как своего рода скандал?

– Знаешь, это всегда находит на меня как озарение, – ответила Франсуаза.

– Но время от времени все-таки находит? – настаивал Пьер.

– Разумеется, – отвечала Франсуаза.

– Ты меня удивляешь, – сказал Пьер, – я не знаю никого, кроме тебя, кто был бы способен лить слезы, обнаружив у другого сознание, схожее со своим.

– Ты находишь это глупым?

– Конечно нет, – сказал Пьер. – Ведь каждый воспринимает свое собственное сознание как некий абсолют. Как могут совмещаться несколько абсолютов? Это столь же таинственно, как рождение или смерть. Это как раз та проблема, на которой все философы ломают себе зубы.

– Тогда чему же ты удивляешься? – спросила Франсуаза.

– Меня удивляет, что тебя так конкретно затрагивает метафизическая ситуация.

– Но это вполне конкретно, – отвечала Франсуаза. – Весь смысл моей жизни, оказывается, поставлен на карту.

– Я не возражаю, – сказал Пьер. Он с любопытством посмотрел на нее. – И все-таки это невероятно – такая способность проживать идею душой и телом.