Читаем Город за рекой полностью

Земля кругом была покрыта бурой низкорослой травой и имела невзрачный вид; даже кусты дикого фенхеля и суховатого дрока, пышно разросшиеся там и сям, не скрашивали унылого и голого пейзажа. По полю в разных направлениях цепочками передвигались небольшие отряды солдат. Когда одна из групп пересекала дорожку вблизи от архивариуса, он увидел, что солдаты в своих полинялых раздувавшихся накидках шагали тяжело и с закрытыми глазами, точно во сне. Он обратил внимание на их лица, серые и худые, со впалыми щеками. Застыдившись своего маскарадного наряда, Роберт скомкал цветную треуголку и сорвал с груди бумажную звезду. Бертеле с трудом удалось уговорить его оставить хотя бы широкую оранжевую ленту.

— Вы так, пожалуй, наживете себе неприятностей, — заметил он, теребя свой локон.

Казармы на торцовой стене, обращенной к востоку, были помечены буквами греческого алфавита. Они уже подходили к строению " #931;", когда сержант неожиданно замедлил шаг и сказал архивариусу, что он пригласил его сюда не только для того, чтобы тот осмотрел военную зону. Он, мол, является связным тайного тюремного движения, которое охватывает ряд казарм, в особенности лиц молодого возраста. Хотя подавляющая масса, пояснил он, смирилась со здешней службой, все же есть немало таких, кому опостылело это призрачное существование, на которое их обрекли. Поскольку Роберт молчал, сержант прибавил, что не будет пока больше ничего говорить, мол, господин архивариус сам все увидит и услышит.

Они взошли по крутым ступеням к эркеру. На полу у массивных колонн, на которых еще можно было различить кое-где следы первоначальной росписи, лежали вповалку спящие солдаты — без оружия, в поношенных мундирах. Молодые, еще совсем мальчишеские лица; у иных было ровное, умиротворенное выражение, у других застыло напряженное ожидание.

— Эти пришли недавно, — пояснил Бертеле, — и вид у многих еще утомленный после карантина.

В это время одна из фигур приподнялась, неуклюже отерла глаза, и вдруг мальчишеское лицо просияло радостной улыбкой. Узкая голова на худеньких плечах повернулась к Роберту.

— Господин доктор Линдхоф! — воскликнул молоденький солдат. — Какая неожиданная встреча!

Он говорил тихим, как будто хрупким голосом, раздельно, с особенным смыслом произнося слова. Тут только Роберт узнал в нем своего молодого товарища, студента, который совсем недавно, еще там, за рекой, приносил ему свои первые работы по истории искусства. Взвешенная манера изложения, неподкупность его представлений о необходимости чистоты отношений в сфере искусства оставили тогда приятное впечатление у Роберта. И он рекомендовал легенды и статьи молодого исследователя к печати, которые приняты были, в частности, одним искусствоведческим журналом; впоследствии он не раз с интересом беседовал со студентом.

— Вы не возражаете, — обратился архивариус к месье Бертеле, — если я немного поговорю с господином Лахмаром, которого так неожиданно встретил здесь.

Сержант присел на ступеньке.

Молодой солдат, тщетно пытаясь пригладить топорщившийся на нем не по размеру широкий форменный сюртук, осведомился о самочувствии Роберта.

— Так вас, значит, миновала эта участь?

Архивариус только небрежно махнул рукой.

— Но скажите мне, господин доктор Линдхоф, — продолжал студент, понизив голос, — где я нахожусь? Я не могу объяснить себе, как я попал сюда и что здесь со мной происходит. Последнее, что я помню, что у меня закружилась голова, мне стало совершенно дурно и потом — потом, Должно быть, сознание мое угасло, или, вернее сказать, я потерял сознание, потому что "угасло" звучит двусмысленно. Когда я очнулся после обморока, то увидел себя с товарищами других подразделений на мрачном карантинном пункте. Я со страхом подумал, что меня ранило, но этого, к счастью, не произошло.

— Да-да, — кивал Роберт.

— Как хорошо, что я встретил здесь вас, — продолжал молодой солдат. — А вы нарядно одеты, как я вижу. Скажите мне, господин доктор Линдхоф, что это за край — не Хенна ли, мой любимый город на море, о котором я все время думал, когда писал, и где я, как на новой Атлантиде, находил приют своим мыслям? Но здесь нет моря, во всяком случае, я его еще не видел, здесь одна только степь до самого горизонта.

Он нахмурился.

— Мой дорогой Лахмар, — сказал архивариус, — где бы вы ни были, вы всегда пребываете в вашей Хенне и маните нас туда, как Мёрике в свой Орплид, что сияет издалека.

— Это не совсем так, — возразил молодой солдат. — Ведь Орплид — страна грез, а Хенна — край моей действительности с младенческих лет. Хенна — это тот уголок, где ничто не могло происходить вопреки закону, порядку, справедливости. Люди там свободны от случайности, которая есть зло, и императрица, стоящая над ними, не только хранит в неприкосновенности сокровища искусства своей страны, но и олицетворяет перед Богом совесть своих подопечных. Хенна должна стать древней родиной духа, иначе все было бы напрасно — ненужные постройки, ненужная жизнь, ненужные войны и битвы.