И она положила трубку, но я свою не положил и все еще слышал в ней дыхание человека на другом конце провода. Может быть, и он слышал мое дыхание, не знаю. Потом я осторожно положил трубку на рычаг, вырвал из блокнота верхний листок с записью, убрал его в карман и с непринужденным видом вернулся в холл. Через минуту ко мне снова вышел мексиканец — не иначе, как он держал для недомогающей Хлои Роуз телефонную трубку, чтобы она не тратила силы.

— Симпатичная лепнина, — сказал я, держа руки в карманах и делая вид, что любуюсь украшениями на потолке, потом кивнул в сторону арки и прибавил: — И вон там еще тоже очень красиво. — Помявшись немного, я сообщил ему: — Я буду у себя в машине на улице. — И, не дожидаясь ответа, вышел.

По дорожке с грибовидными фонариками я вышел на проезжую часть, где на обочине стояла моя машина. Жара была такая же, как днем. Торчать всю ночь в машине в такую духотищу — это занятие для хладнокровных. Я сел на водительское сиденье и, опустив оба стекла, подумал, не нарушить ли мне первое правило наружного наблюдения и не закурить ли. Ну и что, если меня засекут, все равно уже работа моя с самого начала пошла наперекосяк. Для наружного наблюдения и слежки всегда требуются два человека, если вам надо, чтобы работа была сделана должным образом. А меня даже не допустили к моей клиентке, несмотря на все уверения Нокса. С учетом этого, напрашивался единственный вывод — не усадили ли меня здесь просто ради декорации? В моем деле уже имелся таинственный человек на съемочной площадке, таинственный человек в телефонной трубке, таинственный человек, для которого человек из телефонной трубки старался заключить сделку, и таинственный человек, который пил и гоготал сейчас наверху с Шемом Розенкранцем. Четыре таинственных человека — не многовато ли для одного меня? У меня было ощущение, будто я опоздал на званый ужин и меня посадили не за тот столик.

Я достал спичку, прикрыл ее рукой и, закурив, некоторое время разглядывал оранжевый огонек на конце сигареты. Я все думал о том телефонном разговоре и не знал, как к нему отнестись — и стоило ли вообще к нему как-то относиться. Обычный телефонный разговор. И тон для кинозвезды вполне обычный. Кинозвезды часто так разговаривают, они черпают силы в собственных капризах.

Попыхивая сигаретой, я наблюдал за тем, как один за другим гасли огни в окрестных домах. При свете уличных фонарей квартал стал выглядеть зловеще. В девять из дома вышел мексиканец и направился в сторону Монтгомери. Скорее всего, он шел к остановке третьего автобуса на Сомерсет. В одиннадцать тридцать проехала полицейская патрульная машина. Полицейские остановились, проверили у меня документы, поржали над моими грубоватыми шуточками и укатили. Я, должно быть, выкурил еще три сигареты, не знаю точно, не считал. Пересохший рот был словно набит ватой, и я бы не отказался хоть чем-нибудь промочить горло.

Наконец в окнах первого этажа погас свет. За ним погасла люстра в холле. Я ждал, наблюдая за окнами второго этажа. По идее, гостю пора было уходить, или же он остался с ночевкой. Если вообще гость имел место, и это не было просто включенное радио.

Потом я услышал, как за домом завелся двигатель. Сквозь заросли соседской живой изгороди я увидел фары выезжающей задним ходом машины. Это была не «ла саль», которую я видел раньше, а коричневый «бьюик»-седан. Он выкатился на улицу прямо навстречу мне, благодаря чему я смог хорошо разглядеть водителя. Это был Шем Розенкранц — судя по выражению лица, пьяный. Рядом на пассажирском сиденье был еще кто-то, и, когда их машина проехала под уличным фонарем, я разглядел лицо пассажира. Это был Хьюб Гилплейн, владелец ночного клуба, управляющий казино, издатель порнолитературы — той ее разновидности, где больше слов, чем картинок, если это как-то меняет суть. Я знал его в лицо только потому, что он часто помещал свое фото в газетах, когда совершал очередное благотворительное пожертвование. Он сидел напряженный и скованный, и на лице его был написан откровенный страх за свою жизнь, подвергавшуюся сейчас опасности с таким водителем, как Розенкранц.

Проревев мотором и осветив меня фарами, «бьюик» укатил. Обернувшись, я только успел увидеть, как он свернул налево на следующем перекрестке. Судя по всему, они намеревались выехать на одну из главных артерий — Вудшир или Сомерсет. Я посмотрел на дом — все его окна наверху теперь были темными. Хлоя Роуз была дома, а вот Шем Розенкранц уехал куда-то на ночь глядя с известным порнографом. И он был сейчас не в состоянии вести машину, так что остальным водителям на дороге следовало быть внимательнее. Я завел двигатель и, развернувшись, поехал следом за ними.

Глава 7