Читаем Город смерти полностью

Женщина села на корточки рядом, отряхнула грязь с пальто мальчика. Он засопел, поджал губы.

— Ну что ж ты… А если бы меня не было рядом?

Он хотел сказать, что нельзя бегать от обезьян всю жизнь, но промолчал, поднял замотанный нож, спрятал. Женщина коснулась гематомы, вспухающей на его щеке, — мальчик дернулся, но стерпел.

— Идем домой. — Женщина взяла его за руку, но он вырвался и, насупившись, зашагал рядом. — Горе мое, что ж ты такой неугомонный? — отчитывала она. — Вечно влезешь куда-нибудь, подерешься. Ты хоть понимаешь, что их больше? Они старше. Они могли тебя убить. Понимаешь ты или нет?

— Ну и пусть бы, — пробормотал он.

Женщина схватила его за грудки, прижала к себе и расплакалась. Только сейчас мальчик ощутил боль: дергало в пояснице, звенело и пульсировало в голове, рука, которой он защищался, ныла, как огромный нарыв. Так всегда: во время драки боль притупляется, зато потом…

— Не смей так говорить, слышишь? Ты все, что у меня осталось. Все, понимаешь? Понимаешь ты или нет?

Мальчик сопел в ее объятиях, опустив руки и сжав кулаки. Не выдержал и уткнулся в длинные снежно-белые волосы.

— Не буду, — шепнул он и закусил губу.

Отстранился, полез за пазуху и протянул сверток. Развернув полиэтилен, женщина улыбнулась сквозь слезы и отправила добычу в сумку, в которой она носила на обмен вещи, шитые из обносков.

— Давай я тебе помогу сумку нести. — Он схватил одну из ручек.

Дома женщина растопила «буржуйку» и поставила на огонь кастрюлю. Не разуваясь, мальчик рухнул в кресло, открыл недочитанную книгу: «Шум и волнение боя, точно по волшебству, сменились тишиной, и возбужденному воображению Хейворда все это показалось каким-то страшным бредом».

* * *

Из-за прогрессирующего приступа мизантропии Олег редко ходил на рынок — два раза, а то и раз в месяц. Особенно противно меняться осенью. Под ногами чавкает грязь, народ ободранный, голодный и злой, каждый норовит выхватить сумки у пожилого человека. Пару раз воры соблазнились легкой добычей, недооценили старика. Теперь валяются молодые люди со свернутыми шеями, крыс кормят. Измельчал люд. Молодежь хилая пошла. А чего еще ожидать — голод, радиация.

Обычно Олег менял серебро на продукты и, чтобы оградить себя от созерцания скотов в человеческом обличье, спешил домой — в уютную двушку в отапливаемом баронском доме.

Начало смеркаться — он поторопился. Шастать по городу ночью не рискнул бы даже он. Вот высится среди полуразваленных домов родная девятиэтажка, манит теплом и чистотой. У железной двери дежурит громила-охранник Игореша, один из бывших учеников. Узнал, улыбнулся, помахал рукой. Нет, ученики не бывают бывшими, как и учителя.

И вдруг из-за спины донесся женский голос:

— Олег Игнатьевич!

Пришлось обернуться: женщина. Невысокая, на вид лет сорок. Голубые миндалевидные глаза, на бледных скулах — румяна, глаза подведены коричневым карандашом. Чистенькая, можно сказать, свежая. За руку она вела смуглого мальчишку в синей вязаной шапке и драповом пальто, сшитом из шинели. Мальчишка дичился и втягивал голову в плечи, на его щеке красовался огромный кровоподтек.

— Мы знакомы? — удивился Олег.

Смутилась, потупилась… Нет, она все-таки моложе.

— Нет, но… У меня к вам дело. — Она глянула на мальчишку, тот шмыгнул носом и уставился на Олега без страха, скорее, обреченно.

В последнее время Олег старался не заводить знакомств, но эта женщина ему понравилась. Она словно вынырнула из прошлого — из того прошлого, где не было войны и скотства, возведенного в культ.

— Давно вы меня ждете?

Сказал и удивился — «вы». Так уже давно никто не говорит. Интеллигенция вымерла.

— Нет, минут двадцать.

Врет ведь! Руки вон посинели, хотя одета она довольно тепло.

— Как вас зовут?

— Вероника.

— Пройдемте, Вероника. Не на улице же дела обсуждать.

Заозиралась. Жалеет, что пришла.

— Не бойтесь… хотя вы правы. Людей надо бояться, но не меня. Идемте.

Охранник отпер железную дверь, поздоровался с гостьей уважаемого человека. Женщина поправила шапку, кивнула в ответ, мальчик промолчал.

Отсчитав привычные восемнадцать ступенек, Олег отпер дверь и жестом пригласил женщину. Замялась у входа, стянула сапоги. Мальчик тоже разулся, сунул портянки в латаные ботинки и напрягся, как зверек, ожидающий нападения.

— Не стоило разуваться, но раз уж… вот тапочки. Проходите. Нет, не туда, сюда, в кухню. И пальто снимите, у нас тепло.

На ней оказалось клетчатое платье с широким поясом. Старалась, лучшее надевала. Что ж за дело такое важное? Подумав, стянула шапку, и по плечам рассыпались белые волосы. Совершенно седые.

Мальчик босиком протопал в кухню и уселся на табурет, поджав ноги. Он напоминал нахохлившегося галчонка.

— Будете чай?

— Что вы, — прошептала женщина. — Мы на минутку… и вообще, неудобно, это ведь я с просьбой.

— Будете. — Олег сунул кипятильник в бутыль с водой, оседлал стул. — А теперь говорите.

— Вы ведь ведете секцию… учите детей. — Она сглотнула и заговорила быстрее: — Знаю, знаю, к вам сынки баронов ходят… Это дорого стоит, но я заплачу. У меня есть. Не смотрите так, правда есть!