Читаем Город Брежнев полностью

Возвращаться было рано, а отдых в Темрюке представлялся отдельным анекдотом. Вот я и принялся доставать Витальтолича вздохами по поводу своей нетренированности и прочими намеками. Сам-то Витальтолич ни одной возможности потренироваться не упускал – даже в день отъезда, считай сразу после боя с амбалами, вскочил с рассветом и пробежку себе устроил. Я случайно засек: в очередной раз проснулся от дурного полусна, в котором освещенный луной амбал падал лицом в траву, сел на подоконник и увидел, что Витальтолич бежит как раз со стороны обрыва. Сам голый по пояс, а свернутые тельник и олимпийку в руке несет – разогрелся, значит, выложился всерьез, утро-то прохладное.

Лишь когда я напомнил об этом, Витальтолич перестал советовать расслабиться и принимать «сбор номер четыре», то есть спокойно загорать да купаться, пока взрослые не достают. Стыдно, видимо, стало. И мы начали заниматься. Три раза в день по полтора часа. Почти неделю.

На второй день я встать без воплей не мог, у меня, кажется, ни одной мышцы без шурупа внутри не осталось. Я вопил, мотал головой на Витальтоличево: «Ну что, наигрались?» – и ковылял на пробежку, а потом в спортзал.

Вечером он начал учить меня драться. По-настоящему.

– Полный контакт, понял?

Я кивнул, сердце колотилось.

– Бью не сдерживаясь.

Он размял пальцы и свернул кулак, красиво так, элегантно – так же элегантно, как вчера, когда таким вот скрученным кулаком доски ломал. Я был, конечно, толще досок, но не такой твердый – потом, меня ж необязательно насквозь пробивать.

Я подышал, напрягая и расслабляя мышцы.

– Готов? – спросил Витальтолич, дождался кивка и ударил меня по лбу. Ладонью, но все равно больно и обидно. Звонко.

Я отшатнулся и захлопал глазами, конечно сразу мокреющими.

– Дурак как бы? – свирепо спросил Витальтолич. – Я ж сказал: полный контакт, не сдерживаясь, бью.

– Так я ж сказал: готов! – почти крикнул я.

– К чему готов? К тому, что я тебе селезенку с диафрагмой порву?

Я неуверенно улыбнулся. Диафрагма – это что-то из фотодела, а селезенка – вообще из детских книжек, там ругались так: «Лопни моя селезенка».

– Вафин, я шучу с тобой как бы? – спросил Витальтолич тем самым голосом, страшным.

Я перестал улыбаться и воскликнул, кажется, плаксиво:

– А что я делать-то должен?

– Делать так, чтобы я не порвал.

– Драться, что ли?

– Поможет, думаешь? – спросил он с интересом. – Давай попробуем.

Я отбежал на метр.

– Во, теплее, – сказал Витальтолич.

– Так что, всегда сматываться надо? Да ну. Западло.

– А сдыхать не западло?

Я пожал плечом:

– Смотря за что.

– Во-первых, не обязательно бегать – можно убалтывать или, я не знаю…

– Гы, – сказал я, и Витальтолич опять хлопнул меня ладонью по лбу. Вернее, мазнул, я успел голову убрать.

– Вот, – сказал он удовлетворенно. – Или вот так.

– Вы же сами говорили, что я защищать должен. Защищать – или бегать и уклоняться вот так?

– А какая разница? Ты мужик, значит должен защищать. Себя и своих как бы: семью, родню, землю. Даже которую только что отвоевал. Друга.

– А если друг мудак и сам нарывается?

– Ну… Это надо друзей нормальных выбирать.

– Да как их выбирать? – удивился я. – По красоте, что ли, или по тому, что анекдоты прикольно рассказывает? Друг – это ж не самый умный или там самый красивый. Этот тот, за кого ты любому пасть порвешь. И он за тебя. А то, что он мудак и дебил, вопрос второй.

– Ну да, – сказал Витальтолич с сожалением. – Ты какой-то дикий идеалист, Вафин, но прав, наверное. А тогда скажи, с порванной селезенкой ты кого и как защитишь? Ты башкой не мотай, ты слушай. Я про во-первых сказал, теперь дальше. Во-вторых, жить не западло. Вот подыхать по глупости или из гордости, без разницы, – это да. Никогда не давай себя убить. Никому. Без предупреждения, с предупреждением – не волнует. Нет такой вещи, из-за которой ты это позволишь.

– А мамка? – спросил я.

– Ну, мамка, – повторил Витальтолич, запнувшись. – А мамке легче, что ли, будет, если ты как бы того? Бред.

– А Родина?

– Родина – мать, – сказал Витальтолич и, кажется, опять разозлился. – Упор лежа принять, пятьдесят отжиманий.

Я застонал и обвалился на пол.

И так почти неделю.

Мы пропустили три дискотеки, День Нептуна и «Зарницу», которую Пал Саныч все-таки решил провести – под общим руководством Валерика. Да и пофиг. Ясли это все по сравнению с нашими сборами.

Зато я с чистой совестью отказался рисовать стенгазету – она ж про «Зарницу», а откуда я знаю, что да как там было.

Зато Вован проспорил мне ножик на пять лезвий (говорил, что я пять сложенных вместе шиферин ребром ладони не разобью), а Серый – олимпийский рубль (говорил, что я ему «Речфлот» ногой с башки не сшибу).

И зато я успел на «Королевскую ночь». Только я не знал, что она королевская, это только девки знали. А мы всё продрыхли. Так жалко. Не потому, что девки вымазали нас зубной пастой, как площадку в школе юных инспекторов дорожного движения. А потому, что меня мазала лично Анжелка – сама сказала. И была она, сказала, в простыне на голое тело. Врала, наверное.

А может, и нет.