Читаем Город Брежнев полностью

На лестничной площадке было свежо и пахло пылью. Чихать я не стал, хотя удержаться оказалось очень трудно. Удержаться от шарканья – еще труднее. Сланцы слетали и щелкали тонкими подошвами по дощатому полу. Пришлось сжимать пальцы ног в длинный кулачок и идти, как злодей из мультика, длинным шагом с остановками: р-раз. Дв-ва.

И так полкоридора. Ближе всех к лестничной площадке жили младшие отряды, первый был в дальнем конце крыла, третий дрых почти посередке. До нужной двери я добрался, запыхавшись и изругав Вована, тапки, щелястый пол и дебильную традицию «Королевской ночи». Подумаешь, радость – представителям противоположного пола усы пастой нарисовать. Ты полночи не спал, истерзался весь, а она проснется и не заметит. А заметит, так смоет за секунду.

Значит, так надо намазать, чтобы не смыла, решил я злобно, еще раз огляделся, проверяя, не смотрит ли кто и в ту ли дверь я ломлюсь, – и аккуратно отжал ручку.

Двери здесь, к счастью, не скрипели и вообще были легонькими, потому что серединка чуть ли не из картона. Я замер на секунду, прислушиваясь, не ждет ли меня засада: девки, они ведь коварные, вон, Вована чуть моими руками не вымазали уже, – но ближайшая к двери девчонка, на которую упал неровный кусок света из коридора, зашевелилась, так что я быстренько впал внутрь и притворил дверь.

Палата у девчонок была как наша – обычный класс, из которого вынесли всю школьную мебель, кроме доски, и внесли кровати. Здесь кроватей было больше, девять вместо наших восьми, ну да девчонок всегда и везде больше. Но главная разница не в этом, не в том, что тут темнее и тише, – не было фонаря над окном и никто не храпел. Воздух другой. Теплый и с запахами. Пахло цветами и молоком, что ли. Видимо, всякой косметикой, которой девчонки обожают вымазываться с детсадовского возраста.

Я косметику терпеть не могу, особенно на малолетках, но эта пахла вполне. Вкусно так.

Да у меня собственная косметика при себе, вообще-то.

Я взял «роточип» на изготовку, но колпачок скручивать не стал, чтобы паста не остыла. Глаза уже привыкли к темноте, так что можно выбирать первую жертву. Вариант мазать всех подряд мне нравился, но выглядел нагловатым. Во, Анжелка лежит, а рядом Элька. С них и начнем.

Я сделал шаг и застыл, потому что сланцы шаркнули, будто в бочке, четко и громко. Ближайшая к двери и ко мне девчонка, Ленка вроде, опять зашевелилась. Вот ведь чуткое создание. Я аккуратно вынул ноги из сланцев – один зацепился и чуть, зараза, не улетел к окну, у меня сердце сорвалось, – и пошел босиком. Босые подошвы липли к крашеному полу и отрывались с легким тр-р, почти беззвучным.

Я медленно-медленно подошел к кровати Анжелки, которая даже во сне кривлялась – распростерлась под простынкой, как бугристая медуза. Хотел вдвинуться в паз между ее кроватью и Элькиной, чтобы обеих сразу разукрасить, но проход был слишком узким, пришлось обойти. Анжелка тут же избочилась и легла щекой на локоть. Мне, получается, другая щека досталась – и все. Я-то хотел первым делом усы нарисовать. Все равно нарисую.

Я осторожно выдавил белый комочек на палец, изогнулся и легко провел пальцем под носом Анжелки. Она забурчала и рывком, с лязганием сетки, перевернулась на живот. Я застыл, холодея. Но Анжелка дышать сквозь подушку или ушами, похоже, не умела, поэтому опять со страшным лязганьем в два рывка разложилась на спине. Пасты у нее под носом не было – наволочкой вытерла. Вот собака хитрая. Я тебе вытру сейчас.

Теперь я высадил из тюбика колбаску в палец длиной и тщательно, лишь чуть размазав, перевел ее Анжелке на лицо. Получилась красота, почти как у Буденного.

Ну, если опять перевернешься…

Анжелка не перевернулась. Похмурилась, жалобно скривилась и задышала ровно.

Я постоял, любуясь красотой. Сперва рукотворной, потом вообще. Анжелка, оказывается, была красивой. Ну, то есть давно было понятно, что фигуристая, ноги у нее, шея, челка блестящая и взгляд загадошный, все такое. Но сейчас взгляда не было, а Анжелка совсем как царица из сказки лежала. Из взрослой такой сказки. Вздымаясь и дыша.

За несколько дней Анжелка успела загореть гуще меня, но кожа на запрокинутой руке, на внутренней поверхности, была гораздо светлее. И кажется, светилась. Еще светилась полоска от купальника: ночнушка съехала с одного плеча. От Анжелки пахло яблочным шампунем и молоком. Запах висел над кроватью теплым и плотным слоем – если осторожно лечь, удержит, так что можно зависнуть, как в море Судака, разглядывая не дно сквозь голубую воду, а Анжелку сквозь синевато-серый запах, который греет, осторожно гладит и не скрывает нахмуренных четких бровей под блестящей даже сейчас челкой, острых ресничек, смешно приоткрытых губ, шеи, особенно нежной на черной подкладке волос, складок простыни под грудью и между ног – и того, что под складками. Повисеть так хотя бы пару минут, разглядывая и не трогая. А тронуть хочется. И не только тронуть, и не просто хочется. Я не слишком ясно представлял себе, что значит «засадить», но засадить хотел безумно.