Читаем Город без войны полностью

Павлик был совсем не похож на старшего брата: маленький, с испуганными голубыми глазами, бледный до синевы. Он обогнал мать, подбежал к Кеше и быстро заговорил:

– А меня мамка в приют падальщиков отдаёт. А я туда не хочу. Там бьют и на войну возят. Соседского Петьку отдали, так он в поле на мине подорвался. Я так боюсь! Возьмите меня к себе в штурмовики.

– Ты маленький ещё для бригады, – сказал Кеша. – Никто не разрешит тебя взять.

Тем временем мать Олега тоже подошла. Сашка поразился, какой старой и некрасивой она оказалась: одутловатое лицо, немытые волосы, кое-как стянутые аптечной резинкой, неприятный запах спиртного и какой-то гари…

– Здравствуйте, – сказал Пёс, как самый культурный.

Женщина не ответила. Она почему-то смотрела на бутылку в руках у Сашки. Потом подалась чуть вперёд, неуклюже приобняла его за плечи и жалобно попросила:

– Сынок, мне бы глотнуть. Такое горе у меня! Сыночка убило… Глотнуть бы…

Сашку передёрнуло. Он отшатнулся, сбрасывая её руки.

– Деточка, ну дай, ты же добрый мальчик.

– Может, нам уйти, Санёк? – предложил Пёс. – Посидели, да и хватит.

Остатки водки в бутылке плескались в такт дрожанию рук. Маленький Павлик смотрел на Кешу, ожидая ответа. Кеша не мог ему ничего ответить. Кеша рассматривал табличку на могиле Олега. Сашка вспомнил ребятишек в красных комбинезончиках. Самым маленьким из них было лет по семь-восемь. Как и, наверное, Павлику. Семь лет – первый класс гимназии. Только Павлик в гимназию не попадёт. Не попадёт из-за этой пропитой тётки в сером пальто. Сашка закусил губу, чтобы не заорать на всё кладбище. Снова не заорать о том, как несправедливо всё, что происходит. Как несправедливо то, что эта толстая тётка жива, а его мама умерла… Как несправедливо, что погиб Олег… Как несправедливо, что у Олега такая мать…

– Дай, дай глотнуть, – снова послышался просящий голос, – такое горе у меня…

Сашка ещё раз глянул на Павлика, потом допил остатки водки крупными глотками и выкинул бутылку.

– Ты это, давай, приходи, как захочешь. Будешь с нами жить. На хрен тебе такая мать, что на мины отправляет! Пошли отсюда, парни.

Кеша и Пёс одновременно поднялись и пошли за Сашкой. Через несколько метров Кеша открыл было рот:

– Всё-таки…

– Заткнись! – заорал Сашка. – Жил у нас Хнык? Пусть этот живёт! Олег бы такого маленького не бросил! А она… Она просто сволочь!

– Да я бы и сам Павлика позвал! – разозлился Кеша. – Только зачем ты так напился? Мы же к Катьке собирались!

– Не твоё дело! – Сашка понял, что и в самом деле сильно опьянел. Но чувствовал, что прав, что не имеет права Кеша ему указывать: – Не ваше дело, сколько мне пить! Меня из-за вас, козлы, чуть не пристрелили! И даже на могилу ко мне никто бы не пришёл. Не командор я потому что! А ты, Кеша, к Катьке собрался? Да на хрен ты ей, штурмовик зачуханный! Она себе и в центре найдёт, не такого вшивого!

Кешины глаза стали совсем узкими от злости, он вцепился Сашке в куртку, тряхнул его, бросил на землю и быстро пошёл прочь.

– Вали, вали, – Сашка сел, – придурок!

– Сашка, не ругайся, – Пёс поправил очки. – Ты прав, конечно. Пошли домой.

Сашка, цепляясь за оградку какой-то могилы, встал и, удивившись, как всё вокруг враща­ется, пошёл по аллее. Пёс помог ему забраться в автобус и, наверное, довёл по развалинам, но этого Сашка уже не помнил. Проснулся он у Максима в комнате. Сам Максим ел что-то из консервной банки.

– А Кеша где? – спросил Сашка.

– В город подался. Тебя вспоминал трёх­этажным матом. Голова не болит?

– Нет, – хмуро сказал Сашка. – Спасибо за ночлег.

– Ты с Янсеном вчера поругался, – напомнил Пёс, продолжая есть.

– Помню.

Сашка зашел в свою комнату, затопил печку, поставил на огонь чайник, закурил. «Кеша, придурок, сам к Кате пошёл, чего он ей там наболтает? А я бы поехал с ним?» – Сашка выдохнул синеватый дым и понял, что совсем не собирался в центр, что ему абсолютно всё равно, что Кеша скажет Кате. Потому что всё будет ложью. Потому что правду говорить нельзя… «Эх, Катька, Катька, дура ты всё-таки! – подумалось с неожиданной злостью. – Все вы одинаковые! Только бы замуж выскочить, а там хоть трава не расти. Только любовь на уме. Сашенька, Сашенька… А друзья мои ей не нравятся. Ни Кеша, ни Илья. Илья… Ты хоть понимаешь, что жизнь поломал и себе, и мне за компанию? Зря я тебе кровь отдавал, ты ведь меня убить хотел! Вот пойду и пристрелю тебя. Хотя зачем? Донесу на тебя в Контору, пусть они тебе кости переломают!» Сигарета кончилась, обожгла пальцы. Сашка громко выругался, налил в кружку кипятка, взял рукавами, ладони сразу приятно согре­лись. «Нет у меня никого. Никого и ничего. Была мама, и нет, был Илья, и нет… – Сашка глотал горячую воду и чувствовал, как согревается и успокаивается. – Ладно, сволочи, живите. Но ты, Яснов, всё мне объяснишь. Я тебя достану! Ты всё расскажешь, и я подумаю, что с тобой делать. А к Кате точно не пойду. Кто я для неё?»

К вечеру вернулся Кеша. Сашка услышал, как он заходит, но не повернулся, лежал, разглядывая облезлый плакат с танком над своей лежанкой.