Читаем Голые среди волков полностью

Уже стемнело, общелагерная поверка давно окончилась, а Цвайлинг еще не уходил со склада. В темном углу между кухней и баней стояли Гефель, Пиппиг и Кропинский. Они молча наблюдали за окнами во втором этаже большого каменного здания. Сеял мелкий холодный дождь. Грея руки в карманах тонких штанов, трое мужчин не отрывали взгляда от окон. Над лагерем нависла мертвая тишина. Не было видно ни одного заключенного. Время от времени по хрусткому гравию проходил, возвращаясь из канцелярии, какой-нибудь блоковый староста и исчезал в бараке. Вспугнутая тишина опять застывала. Мерцали красные лампочки на заборе. Тускло поблескивал мокрый от дождя асфальт на широком аппельплаце. Вокруг лагеря чернел лес.

Кропинский что-то прошептал друзьям, но они его не расслышали, а переспрашивать не стали.

Заснул ли мальчик?

Цвайлинг поставил лампу под письменный стол и завесил ее, чтобы свет не проникал сквозь незатемненные окна. Прошло достаточно времени, и он был уверен, что теперь Райнебот покинул лагерь, а часовые у ворот сменились. Записка лежала наготове в верхнем наружном кармане кителя. Цвайлинг потушил лампу и поставил ее обратно на стол. Ощупью пробираясь вдоль окон склада, он прошел в дальний угол, отодвинул в сторону штабель мешков с одеждой и посветил перед собой карманным фонариком. От слепящего света ребенок широко раскрыл глаза и тут же заполз под одеяло.

На дворе Кропинский дернул Гефеля за рукав:

– Гляди!

Все трое уставились на последнее окно, за которым мерцал свет… Пиппиг внезапно сорвался с места и побежал к складу. Гефель догнал его прежде, чем тот успел распахнуть незапертую дверь, и оттащил назад.

– Ты спятил? – зашипел Гефель.

– Убью собаку! – прохрипел Пиппиг.

Подоспел Кропинский. Наверху скрипнула дверь. Надо было немедленно принимать решение. Трое заключенных торопливо зашептались.

Гефель скользнул в дверь, а двое шмыгнули в темную нишу под наружной лестницей. Гефель молниеносно закрыл за собой дверь. Над его головой по каменным ступеням застучали кованые сапоги. Тусклый свет от затемненного карманного фонаря, словно призрак, плыл вниз. В вестибюле стоял мрак. У Гефеля было меньше секунды, чтобы решить, куда спрятаться, да и выбирать, собственно, не приходилось. Оставался только угол двухметрового простенка рядом с входной дверью. Ждать стоя или сесть? Повинуясь инстинкту, Гефель мгновенно опустился на корточки у голой стены, прижал голову к коленям и закрылся рукой. Он даже зажмурился, словно это могло сделать его невидимым.

Цвайлинг, сойдя с последней ступеньки, направился к двери. Сейчас решится, будет ли ближайший миг счастливым или… Стоит фонарю случайно качнуться в сторону, и Гефель будет обнаружен. Но Цвайлинг направил луч на дверную ручку.

Гефель, затаив дыхание, всем своим существом отсчитывал бесконечно тянувшиеся секунды. Но вот они миновали – и никаких событий не произошло. С глубоким облегчением он услышал, как открылась и захлопнулась дверь. Загремел вставляемый снаружи ключ, дважды щелкнул замок, и заскрипели удалявшиеся шаги.

Гефель поднял голову. «С какой невероятной быстротой мелькали мысли в эти секунды», – подумал он. Но сейчас не время предаваться размышлениям. Он выпрямился.

Двое в нише под каменной лестницей замерли, стараясь слиться со стеной. Цвайлинг прошел почти рядом. Его кожаное пальто блестело, поднятый воротник упирался в края фуражки.

Длинными не гнущимися в коленях ногами он вышагивал по дороге, поднимаясь к аппельплацу, и постепенно его тощая, наклоненная вперед фигура растаяла, как привидение, в дожде и мраке.

Теперь все пошло так, как друзья обсудили и наметили за время между двумя поверками – на складе и общелагерной.

Пиппиг с Кропинским крадучись пошли вдоль фасада, куда выходили подвальные окна, и спустились в последний приямок. Осторожно нажав на створку, открыли окно и пролезли в подвал.

Гефель в это время находился на первом этаже. Он все точно продумал. С крыши смежного здания нетрудно попасть на второй этаж склада, но переправить тем же путем ребенка не удастся. Это заняло бы слишком много времени, да и опасность обнаружить себя была слишком велика.