Читаем Голубь и Мальчик полностью

— Нет, ты только посмотри на этого приятеля! — поднял Мешулам один такой огурец над тарелкой. — Даже к царскому столу не подают такие соленые огурцы, как у моей Голди.

Он очень гордился своей Голди и любил то, что она делала.

— Мировая хозяйка! Брильянт в короне! Она себе командует домом, и семьей, и деньгами в банке, а я отвечаю только за рабочих на стройке да за деревья в саду.

Строительные дела Мешулама Фрида были большими и сложными, но сад у него был простой, не чета тому роскошному богатому саду, что я увидел годы спустя у моих тестя и тещи в Америке, — за тем ухаживали двое садовников, и он был весь подстриженный, и разукрашенный, и удобренный, и обрызганный. Здесь это был дикий сад, для которого хозяин отказывался нанять садовника — «чтоб не сбивать деревья с толку», — и раскрашивали его лишь дикие цветы и кусты. Мешулам назвал мне их все по порядку, без единой запинки и ошибки: шафран, подснежник, анемон, аронник, нарцисс, дикий чеснок, ладанник, василек, лютик, метельник, мимоза, бессмертник, львиный зев, мак, мандрагора. Летом — последние скипетры мальв, коровяки и розовый вьюнок, а ближе к осени — морской лук. Здесь не было маленького медного фонтанчика в бассейне, как в саду родителей Лиоры, да и все равно в нем не было бы золотых рыбок, как в том. Зато среди камней здесь прятались зеленые ящерицы и большие медянки, а также две большие полевые черепахи, такие проворные, сказала, насмешив меня, Тирца, что даже гонялись за кошками.

Она делила каждый плод инжира надвое, одну половину давала мне, а вторую надкусывала и объясняла, что плоды инжира отличаются один от другого по вкусу, даже если росли на одном дереве.

— И Мешулам сказал мне, что несправедливо, если один получит хороший инжир, а другой — плохой, поэтому, когда едят двое, нужно делить каждый плод между ними.

— А если едят втроем? — спросил насмешливо Биньямин, когда я рассказал ему от этом.

— А если едят трое? — спросил я ее.

— Скажи своему брату, что инжир едят только на пару, — ответила Тирца и рассказала мне, что ее отец и мать капают на свои половинки инжира немного арака,[20] добавив шепотом, что они закрывают дверь и едят свой инжир в кровати, «а потом они хихикают». — Это очень вкусно, — сказала она, — иногда они разрешают мне и Гершону тоже попробовать такой инжир, но только немножко. Мешулам говорит: «Арак — это арак, а дети — это дети. Так что только один такой инжир и только в субботу».

— Почему ты зовешь его Мешулам?

— Потому что я его всегда так зову. Гершон зовет его папа, а я зову его Мешулам. Ты не обращал внимания?

А потом сообщила:

— А моя мама зовет его «Шулам», а меня она зовет «Тиреле», а Гершона она зовет «Гереле», и это она сказала моему отцу называть тебя «Иреле». Она любит давать имена. Пипку она называет «пипин». И пипку у девочек, и пипку у мальчиков.

Она хлопнула по сабрам сосновой веткой, чтобы очистить их от колючек, и полезла на дерево, как маленький крепкий медвежонок, не переставая смеяться. Гершон, ее выздоравливающий брат, сидел на веранде, еще бледный и слабый, и махал нам цветным фонариком Папаваша.

— Жив-то он жив, но как же он выглядит, — ворчал Мешулам, — надо было раньше бросить эту врачиху.

Как у меня и у Тирцы, у Гершона тоже было короткое широкое тело, плоские ногти и густые жесткие волосы, но, в отличие от нас, у него была раздвоенная макушка, как будто два маленьких завихрения волос на верхушке головы. Папаваш, который сразу заметил это, рассказал нам, что у однояйцовых близнецов такие спирали на макушках всегда противоположны и иногда близнецы так похожи, что только по этому признаку их можно различить.

Спустя годы, когда у Биньямина родились гигантские близнецы, я дождался, пока у них вырастут волосы, и убедился, что Папаваш был прав. Они были совершенно одинаковы, но у Иорама завихрение вращалось по часовой стрелке, а у Иоава — против.

— По этой макушке моя подруга узнает, кто из нас двоих приехал на побывку в субботу, — сказал Иорам в один из последних армейских отпусков. — А подруга Иоава иногда ошибается, и это получается очень даже неплохо.

2

— Ну, вот и все, господин Фрид, — сказал Папаваш, — теперь ваш мальчик должен побольше тренироваться и есть как следует, а в остальном он здоров. Мне незачем больше к нему приезжать.

Мешулам расчувствовался и выразил это, как он обычно выражал свои чувства, — поспешил к большому сейфу в подвале и вернулся с толстой пачкой купюр.

— Это вам, профессор Мендельсон, — сказал он, — это за то, что вы вылечили Мешуламу мальчика. Чтобы вы так хорошо жили, как вы его хорошо вылечили. Многих вам лет здоровья.

— Господин Фрид, — Папаваш отвел деньги, стараясь сдержать смех, — прошу вас. Вы уже дали мне чек и получили квитанцию. Нет-нет.

Мешулам обиделся:

— Чек — это чек, он был за работу, а наличные — это совсем другое дело. Это мое спасибо, и оно без квитанции. Мешуламу Фриду вы не можете ответить «нет».

— Как видите, могу, господин Фрид, — сказал Папаваш. — За работу вы мне уже уплатили, а такие подарки я не могу принять.