Читаем Год потопа полностью

Да, я понимаю, насколько это было бессмысленно.

После перехода в «Чешуйки» я разговаривала с Амандой только по телефону. Она часто и надолго уезжала – заниматься своими инсталляциями. Да я и не хотела видеться с ней живьем. Мне будет неудобно из-за Джимми, а она почувствует это и спросит, в чем дело, и мне придется соврать или рассказать ей всю правду. А если я ей расскажу, она рассердится, или ей просто будет любопытно, или она решит, что я дура. В некоторых вещах Аманда была безжалостна.

Адам Первый, помнится, говорил, что ревность – разрушительное чувство. Это часть неизгладимого наследия австралопитеков, с которым нам приходится жить. Ревность пожирает человека изнутри и омертвляет его Духовную Жизнь. И еще ревность порождает ненависть и заставляет человека причинять зло другим. Но я совершенно не хотела никакого зла Аманде.

Я пыталась представить себе ревность в виде желто-бурого облака: вот оно бурлит во мне, а теперь выходит через нос, как струйка дыма, каменеет на лету и падает на землю. Но тут мне каждый раз невольно представлялось, что из камня вырастает куст, покрытый ядовитыми ягодами.

Потом Аманда порвала с Джимми. Она мне об этом сообщила, но не прямо. До того она рассказывала мне о своих инсталляциях на открытом воздухе. Серия называлась «Живое слово». Аманда рассказывала, как выкладывает гигантские буквы, а потом с помощью биоформ заставляет их появляться и пропадать. Совсем как в детстве, когда она выписывала слова сиропом и муравьями.

– Я уже дошла до пяти и даже шести букв. Теперь могу писать плохие слова, – сказала она.

– То есть неприличные? Как «говно»?

– Гораздо хуже, – засмеялась она.

– Матерные? Как слово на букву бэ?

– Нет. Как «любовь».

– Ох. Значит, с Джимми у тебя не вышло.

– Джимми – несерьезный человек.

Я поняла, что он, наверное, ей изменил или что-нибудь такое.

– Я тебе сочувствую, – сказала я. – Ты на него очень сердишься?

Я старалась, чтобы она не услышала, какой у меня счастливый голос. «Теперь я могу ее простить», – думала я. Но на самом деле прощать ее было не за что, ведь она не нарочно.

– Сержусь? – переспросила она. – На Джимми невозможно сердиться.

Я не поняла, что она хочет сказать, потому что я, конечно же, была сердита на Джимми. Ужасно сердита и зла. Хотя все еще его любила.

Я подумала: может быть, это и есть любовь. Когда сердишься на кого-нибудь.

Вскоре после этого в «Чешуйки» начал ходить Гленн. Не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы заработать право на скидку. Я не видела его со «Здравайзера» – все это время он с прочими мозговитыми учился в институте Уотсона-Крика. Но теперь он стал большой шишкой в корпорации «Омоложизнь». Он не стеснялся хвалиться, хотя у него это звучало скорее констатацией факта, как другой человек сказал бы: «Дождь идет». Я урывками слушала его разговоры с Большими Шишками и разными инвесторами и узнала, что он заведует каким-то важным проектом под названием «Пародиз». Для этого проекта построили специальный купол, с подачей воздуха и учетверенными мерами безопасности. Гленн подобрал команду из лучших мозгов человечества, и они работают над проблемой день и ночь.

Над чем именно они работают, Гленн сообщал очень туманно. Он употреблял слово «бессмертие» – в «Омоложизни» бессмертием интересовались уже давно. Речь шла об изменении клеток, о том, как сделать, чтобы они не умирали. Гленн говорил, что за бессмертие люди готовы платить огромные деньги. Раз в пару месяцев он заявлял, что они совершили колоссальный прорыв, и чем больше было прорывов, тем больше денег ему удавалось выпросить на проект «Пародиз».

Иногда он говорил, что работает над величайшей проблемой человечества – над людьми, их жестокостью и страданием, их войнами и нищетой, их страхом смерти.

– Сколько вы готовы заплатить, если я построю вам идеального человека? – спрашивал он. Потом намекал, что в проекте «Пародиз» именно это и делают, и тогда инвесторы отваливали ему еще больше денег.

Для завершения переговоров он снимал зал с потолком, отделанным перьями, и заказывал туда выпивку, наркотики и девушек-«чешуек». Не для себя, а для людей, которых приводил с собой. Иногда он даже развлекал высокопоставленных какабэшников. Они были жуткие. Мне не приходилось обслуживать больболистов, а какабэшников – приходилось, и это были мои самые нелюбимые клиенты. Мне казалось, что у них в голове, за глазами – шестеренки и разные механизмы.

Иногда Гленн снимал двух-трех «чешуек» на весь вечер, не для секса, а для других, очень странных вещей. Однажды он приказал нам мурлыкать, как кошки, чтобы он мог измерить движение голосовых связок. В другой раз он велел нам петь, как птицы, чтобы нас записать. Старлетт пожаловалась Мордису, что нас используют не по назначению, но Мордис ответил только:

– Ну да, он псих. Можно подумать, вы психов никогда не видели. Но он богатый псих и к тому же безобидный, так что терпите и делайте, что он говорит.