Читаем Год Иова полностью

Молодой Джо взволнованно ковыряет в ухе мизинцем и снова смотрит на чек, но брать его не торопится. — Господи, — говорит он самому себе. Наморщив лоб, он смотрит на Джуита. — Я не знаю.

— Кто-нибудь ещё предлагал вам заключить сделку?

— Ну, нет — не то, чтобы. Я хочу сказать, они узнавали цену, но ничего не предлагали.

Он робко улыбается и берёт чек.

— По крайней мере, никто из них не выкладывал на стол деньги.

Он поднимается.

— Думаете, люди с ранчо на севере согласятся?

Бледное лицо Молодого Джо залилось краской.

— Ах, чёрт, — говорит он. — Всё это только слова. Это я хотел получить наличными. Я решил, что мне будет проще получить наличные, если я скажу про ранчо. Конечно, они не против оплаты по частям. Просто, мне не хотелось растягивать уплату на годы. Я хотел устроить всё как можно скорее.

— Табличка «Продаётся» висела у вас в окне с января, — замечает Джуит.

— Да.

Молодой Джо вновь задумчиво смотрит на чек и вздыхает. Затем он с последний раз поднимает глаза, усмехается и говорит:

— Ладно, была не была, — и жмёт руку Джуиту. — Когда вы хотите заняться бумагами?

Джуит развязывает узел на крышке багажника. Он кидает верёвку внутрь и нагибается, чтобы вынуть ящик. Он боялся, что тот окажется слишком тяжёлым. Так оно и есть. Надо было заплатить парню, который укладывал его в багажник. Тогда он поехал бы с Джуитом и помог бы донести ящик. Джуит ставит коробку на подпорную стену в самом начале ступеней, и смотрит на очертания дома, что виднеются за тёмными ветвями гималайских кедров. Подъём предстоит долгий. Он возвращается, чтобы захлопнуть багажник, обхватывает картонный ящик и начинает подниматься вверх по ступенькам. Старые строгие деревья отбрасывают какую-то тень, однако прохладнее от этого не становится. Пройдя десять ступеней, он чувствует, как пот градом стекает по его рёбрам. Устали руки, устали ноги, не хватает дыхания. Он не представляет себе, как преодолеет этот подъём, однако, каким-то образом преодолевает его. У крыльца он не то, чтобы ставит, а скорее бросает этот ящик на землю. Тот издаёт громкий и гулкий звук Ему надо сесть, и он садится на деревянные ступени. Он слышит, как за его спиной отворяется дверь.

— Оливер? Что это?

В горле и во рту у него сухо. Он не может ответить. Он только тяжело дышит. Он слышит, как приближаются её хромые шаги, туп-туп, туп-туп. Он слышит, как она издаёт удивлённый счастливый возглас.

— Боже мой, телевизор! Цветной телевизор! Оливер, как это замечательно. Тебе не следовало.

Она целует его в макушку, как делала их покойная мать.

— Это прекрасно!

В молодые годы она становилась импульсивной и быстрой, когда радовалась чему-то. И вот, как в молодости, она усаживается рядом и обнимает его.

— Ты так добр. Ты так добр ко мне.

— Ты же смотрела «Тимберлендз» в чёрно-белом, — говорит он. — Теперь всё будет цветным.

Она улыбается ему кривыми зубы, глаза её искажены толстыми стёклами очков. Она сияет. Он улыбается ей в ответ. У неё улучшение. Ненасытный кошмар, который курсировал по её сосудам, притих. В эти дни она чувствует себя хорошо, уменьшилась слабость, носовые кровотечения прекратились, синяки на коже рассасываются. Врачи говорили ему, что улучшения длятся не долго, во всяком случае, не в её возрасте. Даже если она и знает об этом сама, то значения не придаёт. Он встаёт на ноги, пока ещё не в силах вновь нагрузить себя тяжестью, но вместе с тем, не желая заставлять её ждать. — Пойдём. Поскорее установим его и подключим.

Она открывает входную дверь, и он, тяжело ступая, заходит в дом. Он едва сдерживает стон — все мышцы его снова начинают болеть под тяжестью громоздкого ящика. Она весело ковыляет следом за ним мимо гостиной и мимо столовой. Там на ткацком станке лежит почти завершённый гобелен. Его тёмные тона, словно, поглощают весь дневной свет. Шатаясь, он проходит по коридору в её комнату, и выпускает тяжёлый ящик из рук на кровать. Руки ломит от боли. Он приятно удивлён тем, что кровать аккуратно застелена. Не потому, что он заставил её. Она сделала это сама, впервые за всё время болезни. Это признак хорошего самочувствия. На старом телевизоре в кульке из фольги, подвязанном голубой ленточкой, он видит масляно-жёлтые цветы бегонии. Она переставляет кулёк на комод. Хорошо, что к ней вновь вернулась живость движений.

Он просовывает пальцы под картонные створки и тянет их вверх.

— Опять эта дама из Общества Защиты Животных?

— По крайней мере, это не ещё одна хризантема, — смеётся Сьюзан.

Джуит то и дело выносил на заднее крыльцо хризантемы, листья которых опали, а цветки превратились в хрупкие коричневые помпоны. Миссис Фэйрчайлд всё время приносит их в отсутствие Джуита, а Сьюзан либо о них забывает, либо ей просто не хватает сил ухаживать за цветами. Джуит уже привык срезать увядшие листья и поливать цветы — а они, даже самые запущенные, иногда возвращаются к жизни новыми тонконогими стебельками, с которых свисают, словно виноградинки, жалкие, тщедушные маленькие цветки.

— Она так добра, что продолжает меня навещать. В конце концов, ведь не я, а Ламберт любил собак.