Читаем Год чудес полностью

Уикфорд хорошо потрудился над стволом шахты. Сколько бы местные ни сетовали на квакеров и их странную веру, никто не мог отрицать, что, взявшись за какое-либо ремесло, они все делают на совесть. Устье было облицовано известняковыми плитами, вниз вели прочные деревянные распорки. Однако стены ствола, как и в большинстве шахт, были влажными от сырости, а из трещин пробивались мхи и папоротники. С поверхности не разглядишь, глубоко ли уходит ствол и где начинается жила, но чем дольше мешкать, тем труднее будет решиться, сказала я себе и, свесив ноги, нащупала первую распорку.

Спустившись ярдов на двенадцать, я очутилась на небольшой площадке, откуда отходил вниз еще один ствол. Уикфорд благоразумно расширил площадку на шесть-семь ярдов, чтобы легче было переправлять наверх ведра с рудой. Когда я начала спускаться по второму стволу, меня окутала кромешная тьма. Я зажгла свечу, капнула салом на поля шляпы и закрепила ее там. Пламя прыгало и подрагивало, пока я медленно продвигалась вниз. Мерри говорила, что я увижу вход в пещеру у подножия второго ствола, и она оказалась права. На миг я представила, что почувствовал Уикфорд, обнаружив эту сокровищницу. В мерцающем свете видно было, где он отбил породу, чтобы расширить проход. Я без труда пролезла внутрь. Пол пещеры резко уходил вниз и был такой скользкий, что не прошло и минуты, как я упала, больно ударилась и поцарапала ладонь. Сидя в грязи, я ощутила, какой затхлый в пещере воздух, хотя выход на поверхность совсем недалеко, и во мне всколыхнулась тревога. Было холодно, но от страха я вся вспотела – кожу пощипывало, словно от тысячи маленьких иголок. Ужас разливался по телу. Дыхание сделалось шумным и прерывистым. Но тут подоспела Элинор, и я почувствовала на спине ее ладонь.

– Все хорошо, Анна, – прошептала она. – Здесь можно дышать. Здесь есть воздух. Обуздай свое воображение и не поддавайся тревоге.

Как только я поднялась на ноги, у меня вновь померкло в глазах, и я вынуждена была сесть обратно. Элинор продолжала говорить со мной, ласково, но твердо, и велела дышать в такт ее дыханию. Вскоре голова моя прояснилась, и я готова была идти дальше. Мы стали медленно продвигаться по скользкому полу – то пригнувшись, то, если кровля была низкой, на четвереньках, а то, если глыбы грозно нависали над головой, на животе.

Наконец в мерцающем пламени свечей мы увидели стену со сколотой породой и пошли вдоль нее, следуя направлению работ. Перед нами предстала высеченная на камне история угасания рода: сначала забой разработали весьма тщательно, вся руда была отколота, и места, которых касалась кирка Джорджа Уикфорда, гладко переливались в тусклом свете. Дальше удары сделались слабыми и неумелыми – это Клит с сыном продолжали работу одни. Добравшись до последних следов кирки, мы с Элинор опустились на колени, разложили перед собой орудия и бок о бок принялись за дело. Работа требовала таких усилий, что страхи на время вылетели у меня из головы. Я всю жизнь трудилась в поте лица: таскала воду, заготавливала сено, рубила дрова. Даже и не припомню, сколько раз я гналась за барашком и ловила его за заднее копытце, а в прошлом году я в одиночку остригла все свое поголовье, начав на рассвете и управившись к полудню. Но отрывать камень от камня – иной труд, и мне сроду не доводилось делать ничего тяжелее. Через полчаса у меня уже дрожали руки. Элинор, должно быть, пришлось еще хуже. Она быстро выбилась из сил, и чем дольше мы работали, тем больше времени ей требовалось на отдых после каждого удара. В конце концов удар пришелся по пальцу, и она вскрикнула от боли. Увидев, что у нее почернел ноготь и пошла кровь, я хотела было помочь ей, но она лишь махнула рукой и попросила меня не прерываться, а сама обвязала ушибленный палец платком и тоже возвратилась к работе. Она замахивалась снова и снова, медленно, а лицо ее, грязное и мокрое от пота, выражало твердую, точно камень, решимость. Ее хриплое дыхание вселяло в меня такой ужас, что я лишь радовалась, когда его заглушал стук железа о камень.