Читаем Глубокий тыл полностью

— Ранена? — Солдат с уважением посмотрел на тоненькую девушку с тяжелой светлой косой, переброшенной через плечо. Потом прикрыл печную дверку и, опираясь руками в колена, с трудом поднялся на ноги. — Ранена, вон оно что… В царскую войну женские батальоны были. Назывались они «батальоны смерти». Только какая уж там смерть, одно баловство было. Теперь иное, теперь война лютая: либо мы, либо они… Малые дети и те вон партизанят… Читал я «Войну и мир», произведение Льва Толстого. Тоже тогда народ на Наполеона Бонапарта поднимался. А только разве такое, как сейчас, бывало?.. Стало быть, уж и в госпитале успели полежать?.. Так, так…

Он достал свернутую пачечкой газету, оторвал листок, долго и старательно вытряхивал из кисета остатки табачного крошева. Женя вспомнила о своем пайке и, взяв со стола остро пахнущие пачки, протянула солдату.

— Что ж, спасибо, — сказал он, держа махорку на ладони. — А может, самой пригодится?.. Вон девушки-лейтенанты на молоко меняют. Возьмите-ка лучше, а?..

— Менять? Что я, торговка! — даже рассердилась Женя, презиравшая любое проявление коммерческого духа. — Берите!

— Ну, спасибо, — сказал солдат и не спеша стал пересыпать махорку в кисет. Потом закурил, посмотрел на валявшийся у печи скомканный плакат, покачал головой.

— «…Принесли вам свободу, благоденствие, культуру», — насмешливо произнесла Женя. — И царский флаг… Вот идиот этот Гитлер!

— Нет, девушка, не идиот он, — задумчиво сказал солдат. — Разве безумному суметь этакую нацию, как немцы, по рукам и ногам скрутить, за десять лет миллионы людей в машинки превратить!.. Был бы идиот, разве б ему покорить Европу? Ведь это подумать, какие государства за недели брал! Да и нам чести было бы мало, если мы аж до Москвы от идиота отступали…

И, засовывая в печь плакат, он продолжал:

— Не нашлось в мире армии, которая его остановить смогла. А вот с нами просчитался. Теперь, как мы ему под Москвой под зад дали, сидит поди и локти кусает, все равно что Наполеон в старой песне. — Солдат дребезжащим тенорком пропел: — «И призадумался вояка, скрестивши руки на грудях. Зачем я шел к тебе, Россия, Европу всю держа в руках?..»

Должно быть, окончательно проникаясь расположением к тихой синеглазой девушке с толстой светлой косой, он сообщил доверительно:

— И мои годки давно отвоевались, а я вот не смог дома усидеть. Добровольцем пошел… — Он хотел еще что-то добавить, но тут заверещало в зеленом ящике, стоявшем на столе, и солдат взял трубку: — Рядовой Шевелев слушает. — Чей-то молодой энергичный голос напористо рвался из мембраны. Прикрыв ее ладонью, солдат спросил: — Вы будете Евгения Мюллер? — И снова заговорил в трубку: — Так точно, здесь она. Слушаюсь, передам… Здравия желаю!.. У меня тоже все. — Положив трубку, подошел к Жене и сказал вполголоса: — Приказано вам передать, что от майора Николаева сейчас лейтенант будет… Пойду, меня еще целая печная батарея ждет.

Солдат ушел, перебив махорочным духом въедливые ароматы военторговских духов, пропитавшие стены чистенькой избы. Женя съела еще кусок хлеба с тушенкой, долила кофе, погрызла кубик горохового концентрата, вымыла посуду и, не зная как убить время, стала осматривать свое новое пристанище.

Теперь ей показалось трогательным, что жившие тут девушки старались внести в это бивуачное жилье кусочек домашнего уюта. И это были не только вышитые думочки, лежавшие на блинообразных казенных подушках. Над койками висели на стене фотографии. Вот пожилая пара, вероятно родители одной из девушек, а вот портрет старой женщины с добрым лицом, видимо бабушка… Так и есть: «Тамарочке от бабушки», — написано в уголке. Вот семейная группа: мать, отец, дети. В румяной курчавой девочке лет пяти, сидящей на руках отца, Женя узнала полную пышноволосую Тамару. И тут же фотография мужчины: бравый военный, весь затянутый в походные ремни. Он показался Жене знакомым. Что это? Неизвестный командир удивительно смахивал на Георгия Узорова, мужа Анны Калининой… «Чепуха, не может быть. Таких совпадений не случается даже в кино. Да и мало ли на свете похожих людей?»—успокаивала себя Женя. Но тут же вспомнила вчерашнее, сквозь сон услышанное: «…твоего милейшего Жорочку». Именно Жорочку… Как же это? Муж Анны, веселой, жизнерадостной Анны, на которую все заглядываются, отец двух ребят? Дядя Жора, такой вежливый, семейственный?.. Взволнованная Женя не могла, не хотела верить.

— Нет, чепуха, не может быть! — снова вслух проговорила она.

И, словно эхо, чей-то голос удивленно отозвался:

— Не может быть?.. Виноват, не понимаю.

В дверях стоял коренастый молодой человек в полушубке, накинутом на плечи. Шапку он держал в руках. Коротко остриженная, округлая его голова была такой рыжей, что Жене показалось, будто в комнате посветлело.