Читаем Глюк полностью

ну вот, я уже встал, но ноги подкашиваются, Боже, не могу сделать ни шагу. Проклятие, так засиделся, что разучился ходить. Ничего, понемножку, по дюйму, мелкие шажки… даже странно, что получается. Как же я умудрился столько просидеть и оказаться в таком состоянии опять? Ничего, главное не отступать. Ирония может пригодиться. Хорошо поесть, а потом покончить с собой. Вчера не сработало — не беда. Эдисон никогда не сдавался. Братья Райт тоже. Упорно гнули свое. Кровообращение восстанавливается, руки и ноги сном двигаются. Мне не помешает легкий шум. Включить телевизор, а что? Недаром замороженный обед называется «телевизионным». Одно стоит другого. Так раздражает, что уже не помнишь себя. А ведь я потерпел поражение. Сижу годами, пытаясь положить конец мучению, боли, и все безрезультатно. Нельзя опускать руки. Но это так удручает, что пропадают силы пробовать снова. Как это произошло? Как я дошел до такого состояния, что не могу даже убить самого себя? Жую. Слышу хруст челюстей. Слишком медленно. Трудно подносить пищу ко рту. Рука по-прежнему как не своя. Неважно, жуй. Пробуждай тело. Жуй медленно, аккуратно. Не могу сказать даже, что это бессмысленно. Просто неважно. Мне все равно. Какая разница? Все неважно. Боже, неужели опять??? Сколько еще? Сколько это может продолжаться? Вечно. Без конца. Я обречен сидеть день за днем, как сегодня. Лучше темнота, чем мое теперешнее состояние. Назвать его безнадежным — значит ничего не сказать. Боже, я не могу… но знаю, что буду снова и снова пробуждаться, снова и снова встречать новый день, ничем не отличающийся от всех предыдущих, хуже пустоты, хуже черноты, ибо в нем нет надежды на перемену или избавление. Такова моя судьба, моя жизнь: проживать без конца один и тот же день. Не могу даже обмануть себя, обещать себе, что уж завтра я спущу курок Я никогда этого не сделаю. Даже пытаться нечего. Нечего сидеть с револьвером во рту; надеясь и молясь, что я смогу со всем этим покончить и обрести покой. Иллюзия. Самообман. Надеяться на смерть бессмысленно: она не наступит. Одно бесконечное умирание. Теперь я это вижу. Как ясно я это вижу? Надежда, что в конце концов я спущу курок, была очередным самообманом. Боже, что за неописуемая нагота! Слов нет. Слова не существуют. Этого не опишешь в словах. Я вынужден сдаться перед тщетностью и сокрушающей ничтожностью своей жизни, лишенной малейшего смысла… Боже, как чудовищно отчаяние простейшей истины… бесцельность… да-да, так и есть, отсутствие смысла… нечего отстаивать, не за что бороться, нечего желать, не на что надеяться, сопротивляться, и то нечем; никакого столкновения света и тьмы, добра и зла, защиты собственной чести, а хуже всего то, что это даже не борьба с пустотой, не усилия ее заполнить, а просто отсутствие всякой восприимчивости… Попросту ничто, ничто… не крушение доблести, не защита целостности, не отказ от извращенности, нет, даже хуже чем ничто, а что-то настолько ниже, что не выразить, — тотальное отсутствие всего, даже того, что зовется ничем… Что такое? О чем это они? Это ж сколько лет прошло…

«…примерно двадцать взрослых и более полусотни детей присутствовали на барбекю в честь тридцатилетней годовщины события…»

Помню, помню. Тогда это каждый день повторяли в заголовках новостей.

«…вы видите блюда со льдом и арбузами, лимонад, пиво…»

Куда подевалось виски? Не попало в камеру наверное. А вот и скрипочка.

«…праздник устраивают ежегодно, все тридцать лет после приговора, но сегодня…»

Да, памятный денек. День позора.

«…понятно, что с нами никто не хочет разговаривать, кроме малых детей, они развлекаются, не имея ни малейшего представления о том, зачем здесь собралось столько людей. Но вот подходит человек, который…»

Вы только посмотрите на него… на них! Радуются, скачут…

«…отцы поднимают детей на плечи, чтобы они могли разглядеть Верзилу Джима Кинси, он расхаживает в толпе и пожимает руки всем желающим. Нам загораживают объективы. Будьте добры, пропустите, им корреспонденты службы новостей…»

Это действительно Кинси. За прошедшие тридцать лет он набрал фунтов пятьдесят, но не узнать его нельзя. Это, несомненно, он, его улыбка до ушей. Для собравшихся он идол, объект поклонения. Настоящий народный герой.

«Пропустите, пропустите… Мистер Кинси, скажите нам… Дайте же нам…»

«Эй, не цепляйтесь к телевизионщикам, дайте пройти. Мы должны быть гостеприимны. Повежливее с ними…»

Его тут обожают! А телевизионщиков готовы убить. Ну, это было бы даже кстати: уж больно противные. Всем им как профессионалам недостает обыкновенного человеческого достоинства. До юристов и политиков им, конечно, далеко, но дистанция сокращается… К тому же они представляют опасность, когда…

«Мистер Кинси, может быть, скажете что-нибудь нашим зрителям?»

«Понимаю, вы тут по-соседски… Эй, Клайд, хорош махать кулачищами перед камерой… Вы уж не серчайте на старину Клайда, он мне самый близкий друг последние пятьдесят лет или даже больше. Верно, Клайд? Он славный малый, просто решил меня защитить».

«Это точно, никогда не знаешь, что у этих му…»

«Полегче, Клайд».