Читаем Глаза Моны полностью

– Это вовсе не глупость. Я бы еще добавил, что идея луврской пирамиды навеяна пирамидами Древнего Египта. Только подумай: получается, что пришедшие из глубины веков пирамиды становятся актуальным явлением. Вот и вокзал на картине представлен как некое воспоминание или возрождение. В этой картине актуальность – это Париж. Париж многим обязан человеку по имени Османн, который дал ему дыхание и простор. И здесь есть несколько символов той промышленной революции, которая сделала возможным эти метаморфозы. Вот, например, слева на заднем плане высится здание из тесаного камня – сегодня в городе полно таких. А тогда это был грандиозный переворот, новый стандарт, означавший полное обновление столицы. Или взять стеклянный купол над вокзалом: стекло – материал, который в то время начинают по-настоящему осваивать. Моне восхищен его легкостью и прозрачностью. Наконец, художник прославляет силу пара – мы видим на картине два паровоза. И его приводят в восторг не только красивые клубы, но и движущая мощь, которая толкает поезда и ускоряет перемены в нашем мире. Картина Моне – гимн этим изменениям. И само ее исполнение: эти ритмичные, быстрые касания кистью – в духе все ускоряющейся жизни общества. Художник, можно сказать, рисует несущуюся вскачь современность в самой современной манере.

Анри подошел вплотную к мольберту и продолжал рассказывать, как будто сам Моне сидел тут же:

– Моне получил разрешение работать прямо на вокзале и воспользовался им сполна – нарисовал семь вариантов картины. Он просил машинистов выпускать пар из трубы, подгонять паровозы поближе и отгонять подальше, чтобы изменять композицию. Художник превратился в режиссера, только вместо актеров на сцене были поезда. Он вообще любил делать по несколько вариаций на одну и ту же тему. Таким образом можно было воспроизводить малейшие изменения света, красок, погоды, неба, воздуха, расположения теней, проступающих или тонущих контуров. Многие искусствоведы считают, что Моне изобрел многосерийные сюжеты. Между 1892 и 1894 годами он написал около сорока вариантов фасада Руанского собора, глядя на который провозгласил: “Все изменчиво, даже камень”. Та же история здесь, с вокзалом. Живопись, которая всегда считалась пространственным искусством, изображает теперь еще и бег времени. Суть этой картины можно выразить знаменитой фразой античного мыслителя Гераклита Эфесского: “Все течет, все меняется”, или по-древнегречески Панта реи.

– Панта реи, – повторила Мона. – Но сам-то он на поезде ездил?

– Конечно! Начиная с 1850 года Сен-Лазар – любимый вокзал художников. Волшебная дверь, ведущая на природу, то есть в их мастерскую под открытым небом, до которой рукой подать. Вокзал Сен-Лазар – это билет в зеленую Нормандию. Так что картина – не только храм современности, но еще и, как сказал бы Бодлер, “приглашение к путешествию”, путь к мечте.

Тут заговорила Элен своим журчащим, как ручей под солнцем, голосом. Впервые кто-то вмешивался в диалог деда с внучкой. Она прибавила, что Моне постоянно колебался между Парижем и Нормандией, рассказала, как он начинал в Гавре карикатуристом, как встретился с Эженом Буденом, который научил его передавать атмосферические явления. И как потом, со временем, – голос Элен несколько потускнел, – менялись его взгляды на искусство, и он, непревзойденный мастер портрета, сознательно отказался от изображения человеческих лиц и фигур.

– Посмотри, – сказала хранительница, указывая на расплывчатые фигурки в правой части картины, – как уже тут сказывается это стремление.

Мона увидела то, о чем говорила Элен, и почувствовала себя совсем взрослой. До чего же приятное чувство!

– В конце концов, – снова заговорил Анри, желая сохранить за собой роль наставника, – Моне окончательно перебрался из столицы в Нормандию, обосновавшись в усадьбе Живерни, где был прекрасный сад. Там с 1899 года и до конца своей жизни он писал невероятной красоты кувшинки, которые сам разводил на пруду.

– О да, – подхватила Элен, – Моне до последних дней, когда уже почти совсем ослеп, писал цветы, полные трепета жизни, воспевая любовь и гармонию мира.

После этих прекрасных слов хранительницы повисла долгая пауза – они нарушили запрет упоминать о тяготевшей над Моной угрозе слепоты. В тишине Мона словно слышала биение пульса живописи, и эта жизненная сила исходила не столько от движущихся поездов, сколько от трепета изобильной палитры Клода Моне.

– Простите, – вдруг сказала Мона, блестяще разыгрывая стеснительность, – но объясните все же, почему Моне называют импрессионистом.