На обратном пути Мона заглядывалась на всех встречных собак, ей хотелось поздороваться с ними, как с равными. Анри посмеивался про себя и в шутку заметил Моне, что вегетарианские наклонности не помешали ей две недели назад в Лувре слопать два бутерброда с колбасой. Но в ту среду ее больше привлекала шоколадная река.

<p>23. Джеймс Уистлер. Мать – самое святое на свете</p>

Лили в школе стала очень резкой. Близкий развод родителей сделал ее строптивым подростком, это чувствовалось во всем: как она говорила, как держалась. Хотя ей было всего одиннадцать лет, но на смену детской непосредственности и беззаботности уже пришли дерзость и развязность. Она теперь не желала носить школьный рюкзак на двух лямках, а, несмотря на неудобство, таскала его небрежно висящим на одном плече. Мадам Аджи наблюдала эти вспышки глухой агрессии. Лили исподтишка мяла, ломала, рвала, портила свои вещи, от бумажных носовых платков до оправы очков.

Часто первое возмущение несправедливостью жизни происходит из-за какой-нибудь мелочи, за которой скрывается куда большая, истинная причина. Жан-Жак Руссо в своей “Исповеди” отстаивал свою невиновность в проступке пятидесятилетней давности: его обвинили в том, что он поломал зубья у гребенки. Эта пустячная история о сломанной вещице и незаслуженном наказании существенно повлияла на формирование личности будущего философа, а следовательно, на литературу и либеральную политическую мысль всей Европы. В общественном договоре, лежащем в основе современных демократий, есть кусочек той сломанной гребенки.

Что можно увидеть, если заглянуть в истерзанную душу Лили? Да, размолвка родителей, предстоящий отъезд в другую страну, где с ней не будет Моны и Жад. Но острое чувство несправедливости, из-за которого ей хотелось крушить все, что попадалось ей под руку, было связано не с этим. И оно оставалось подспудным. Нужно было обладать прозорливостью Моны, чтобы его разглядеть.

Лили все время злилась, пока они делали свой общий годовой проект. Она делала чертеж своей кухни, но каждый раз оказывалось, что не хватает места для кошачьей лежанки. И Мона вдруг вспомнила, как Лили говорила ей на перемене в школьном дворе: “А мой кот… еще неизвестно”, – неизвестно, поедет ли он с ней в Италию. Лили об этом больше не заговаривала, но яростно рвала очередной листок. Тут-то Мона и поняла, что больше всего мучило ее подругу: то, что родители не думали о судьбе кота. Может, они уже все решили: отдать его кому-нибудь или – кто их знает? – бросить. То, что взрослым казалось ерундой, кошачий вопрос, незначительный для взрослых, думающих в это время только о себе, было трагичным для их дочери, отсюда и ее раздражительность. Увидеть это мог только другой ребенок.

И тогда Мону осенила идея. Незачем делать макет кухни Лили, вместо этого надо придумать ее комнату в Италии. Что в ней будет? Конечно, кровать для нее самой. Еще одна, навесная кровать для Жад, обожавшей спать наверху, и матрас для неприхотливой Моны. Рабочий столик, шкафчики по стенам. Но главное, сказала Мона Лили, в этом макете будет лежанка для кота, отличная, похожая на кокон, с ярко-красной подкладкой. Постелька будет означать, что кот – как братик-близнец для Лили.

– Допустим, твои родители разводятся, но разве у них хватит жестокости разлучить тебя с братиком? – сказала Мона.

– Наверно, не хватит!

Лили успокоилась и крепко обняла Мону.

* * *

В среду Анри сказал внучке, что сегодня в Орсе их ждет встреча с художником, чье имя ей уже знакомо.

– Мане?

– Почти! Но не он.

Среди художников на картине Фантена был один американец: Джеймс Уистлер. Мона вспомнила его гордую осанку, а сейчас ей предстояло увидеть большой портрет его работы несколько необычного формата: почти квадратный, чуть вытянутый по горизонтали.