Читаем Глаза Моны полностью

Мона делала уроки, сидя у папы в лавке, пока сам он возился с дисковым телефоном. Ему приспичило так переделать эту рухлядь, чтобы по ней можно было звонить на цифровые аппараты. Вот уже два дня, как он не выпил ни глотка вина, потому что почти вся сушилка-еж была заполнена, а погреб почти опустошен, и денег ни гроша ни в кармане, ни в кассе. Когда Поль уже собрался закрыть лавку, в дверь вдруг вошел, напевая, какой-то человек. Разумеется, Поль помнил в лицо далеко не всех своих покупателей, но этот точно явился первый раз. Ему было под восемьдесят, лысая голова, широкая улыбка, стального цвета глаза, зеленый с бежевым костюм из добротного твида, явно сшитый на заказ. Не то чтобы он был очень похож на Анри (тот еще и толстые очки носил), но принадлежал к тому же типу бодрых стариков, которые подавляют вас неистощимой энергией и уверенностью в себе.

– Чем я могу вам помочь, месье?

– Обычно я не нуждаюсь ни в чьей помощи, но в данном случае хочу спросить, сколько стоит вот эта фигурка. Я обожаю Вертунни[10], и мне странно, как это вы поставили ее в витрине одну-одинешеньку. Бедная малышка!

Мона подняла голову от тетрадки. Фигурка! Та самая, которую она нашла недели три назад и о которой совершенно забыла. Поль же решил, что ему морочат голову. Нет в его лавке никаких фигурок. И все-таки пришлось признать, что в уголке витрины, рядом с какой-то пепельницей действительно стояла, терпеливо дожидаясь особого любителя, свинцовая фигурка шута, бьющего в тарелки.

– Какая прелесть! – сказал посетитель. – Скажите, сколько я вам должен?

– Ну… десять евро! – Поль ляпнул цену наугад.

– Десять евро за Вертунни такого качества? Да ладно! Вы или очень расположены ко мне, или не знаете настоящей цены. В обоих случаях получится, что я пользуюсь вашей глупостью. Но поскольку я не люблю вести себя по-скотски даже с ослами вроде вас, я заплачу вам пятьдесят евро – это самое меньшее, чего стоит эта фигурка, друг мой! Кроме того, это единственная купюра в моем бумажнике, а я терпеть не могу чеки.

– Я… я вам…

– Нет-нет, упаковывать не надо. Я сразу буду с ней играть.

И он ушел довольный, напевая все ту же мелодию. Мона, не говоря ни слова, схватила отца за рукав и потащила в заваленную разными вещами подсобку, а там, все так же молча, указала пальцем на лежащую среди прочего старья картонную коробку, которую она уронила и в которой лежал не один десяток таких же свинцовых фигурок. Поль разинул рот от удивления. Он не помнил, откуда у него взялась эта коробка, и понятия не имел, сколько стоит ее содержимое. Какое неожиданное сокровище! Он страшно обрадовался, чего с ним давно не случалось, и достал из погреба бутылку отборного вина, чтобы отпраздновать счастливое событие за ужином.

Прихватив бутылку и держа за руку дочь, он отправился домой, а Моне было как-то не по себе: с одной стороны, ее переполнял восторг, и ей хотелось разделить его с отцом, а с другой – было горько смотреть, как он схватился за бутылку. И она решилась сказать то, что, казалось бы, не вязалось с ситуацией:

– Папа!

– Да, Мона?

– Папа, пожалуйста, давай не будем сегодня праздновать.

Поль внимательно посмотрел на драгоценную бутылку. Он все понял, вернулся в погреб и поставил вино на место. Так он прожил третий день трезвости.

* * *

Наступила последняя среда января. Мона шла по залам Лувра, и у нее было какое-то странное чувство. Дед видел, что ее с самого начала, когда они входили в пирамиду, и потом, когда очутились в крыле Сюлли, что-то тревожило, и он несколько раз спросил, в чем дело.

В конце концов Мона ответила: ей кажется, что кто-то следит за ней тут, в музее. Следит? “Та-ак, у моей внучки паранойя!” – усмехнулся Анри про себя. Вокруг, в зданиях музея, как он знал, находилось, как и каждый день, примерно двадцать тысяч человек – целый стадион! – а за год посетителей насчитывалось около десяти миллионов, немудрено, что за тобой всегда кто-то ходит. Он подбодрил Мону поцелуем и переключил ее внимание на вид широкого канала и дворцов на берегу.