Читаем Глаза Моны полностью

Поль почти забросил свою лавку и занялся торговлей старыми телефонными аппаратами, подключенными к мобильной связи. Дела его шли в гору. Он свел знакомство с молодыми предпринимателями, которые заключили с ним многообещающие контракты, и стал подумывать, не продать ли лавку, чтобы отдать все силы новому бизнесу. Камилла была за, а Моне, хотя она не решалась возражать, эта идея не нравилась.

В тот день она вместе с Космосом растянулась в лавке на полу с карандашом в руках и пыталась продолжить записи в своем дневнике, который начала вести в конце июля, описывая в нем все, что произошло в ее жизни, начиная с первого приступа слепоты осенью прошлого года. Уже довольно скоро рассказ должен был сомкнуться с настоящим временем, она дошла до середины августа, до знакомства с Магриттом и Бранкузи и повторной МРТ, во время которой с ней происходили странные вещи. Отдавшись свободному течению мысли, она перебирала в уме разные образы. Тогда, лежа в капсуле, она вспомнила о таком далеком прошлом, которое никак не могло запечатлеться в памяти маленького ребенка. Записывая эти воспоминания теперь, она как бы снова становилась Моной августа этого года, по сравнению с которой она успела измениться, и в то же время эти записи открывали ей путь на затерянный, туманный континент самого раннего детства. Из одиннадцатилетней она превратилась в трехлетнюю.

И ей открылась некая истина, новое знание обрушилось на нее. Она заново пережила последний разговор с Колеттой, когда бабушка надела на шею внучке ракушку-талисман, с которой сама до того дня не расставалась, и сказала на прощанье: “Всегда храни в себе свет, моя девочка”. Маленькая Мона думала, что еще увидит ее, но не увидела больше никогда, а ведь она была такой счастливой, бодрой, любящей.

Тогда Мона не поняла, почему образовалась такая пустота, это осталось для нее непостижимой тайной, потому что никто не объяснил ей, только вступающей в жизнь, как это жизнь может закончиться. Взрослеть – это значит делать болезненные усилия, чтобы выявлять раны, которых мы когда-то не заметили, но которые именно в силу своей невидимости травмируют нас в самых недрах нашей психики. Мона мелкими дрожащими буквами написала в тетради: “Отчего умерла бабушка?” Щенок, примостившись у ее ног, сладко зевал.

* * *

Совсем рядом с Бобуром, у его южной стены, есть искусственный водоем площадью около шестисот квадратных метров, на нем, прямо на воде, расположены шестнадцать скульптур, которые приводятся в движение разными механизмами. Мона подошла к нему и заметила на стене соседнего дома, стоящего вплотную к церкви Сен-Мерри, большой рисунок уличного художника: огромный профиль с прижатым ко рту пальцем, будто призыв к тишине. Чтобы привлечь внимание прохожих к знаменитому фонтану? Возможно. Или чтобы они этот фонтан послушали? Может, и так. Он хоть и беззвучный, но очень музыкальный. Весь этот комплекс, как сказал Анри, – дело рук двух художников. Черные фигуры, похожие на какие-то нелепые переломанные машины, сделал швейцарец Жан Тенгели, а разноцветные, в том числе главную причудливую фигуру дирижера (он же “Жар-птица”) в золотой короне, из зубцов которой бьют водяные струи, – его жена Ники де Сен-Фалль[26].

– Они сами называли себя “Бонни и Клайд в искусстве”, парочка хулиганов, причем каждый подначивал другого на новые безумные выходки.

Моне определенно больше нравилась “Бонни”, она, открыв рот, смотрела на грудастую женщину-сирену и особенно на вращающуюся змею-спираль.

– Как штопор, – сказала она, накручивая прядь волос на палец.

Анри не стал спорить, он знал, что этот наивный комментарий очень понравился бы Ники де Сен-Фалль, и он предложил Моне пойти посмотреть еще одну ее работу в коллекции Центра Помпиду.

– Идет! – весело согласилась Мона.