– Эта картина писалась не на мольберте, – продолжал Анри, – холст лежал на полу. Поллок стоял над ним и, вместо того чтобы последовательно наносить краски кистью, орудовал палочками, которые окунал в краску, использовал сухие щетки или еще резиновые груши, из которых можно пускать брызги и прихотливые струи. Видишь черные пятна? Тут он просто выливал на холст жидкую краску. И вот с помощью таких нехитрых средств и всего нескольких красок на маленьком, не больше половины квадратного метра, холсте он создает картину, столь же сложную, как состоящий из разных тканей организм, как самоцвет в прожилках, как небо с тысячами созвездий.

– Мне это страшно нравится, Диди! Но его картины наверно называли каракулями, говорили, что так малевать может любой ребенок.

– Да и теперь говорят! И кстати, как жаль, что дети как раз так не могут.

– Хочешь, я попробую?

– В другой раз, Мона, – улыбнулся Анри. – Но вовсе не все порицали Поллока. Он был кумиром критиков, говоривших, что он – завершение многовековой истории живописи, его высоко ценили не только любители, но и представители власти.

– Как это?

– После войны в Соединенных Штатах много думали о том, что сегодня называют soft power, “мягкая сила”, то есть о значительности культуры, символов и ценностей. Для большинства американцев в то время абстрактная живопись вроде этой поначалу казалась дурацкой и даже кощунственной, тем более что сам Поллок обладал буйным характером, много пил и склонялся к левым политическим взглядам, тогда как Америкой управляли консерваторы. Однако американское правительство не стало клеймить и унижать Поллока, а сочло целесообразным продвигать его как воплощение свободы и смелости нового континента, сделав его чем-то вроде Джеймса Дина[25] в живописи. Это был отличный способ отделиться от старой Европы и дать урок Советскому Союзу.

– Да-да, я помню, там запретили Малевичу писать абстрактные картины. А уж эти взрывы красок… представляю, как там к ним отнеслись! Но сам-то Поллок что обо всем этом говорил?

– Он, знаешь ли, был не очень разговорчив и, может, не знал, какие страсти вокруг него кипят, а скорее не придавал значения. Он умер молодым в 1956 году, вел пьяным машину и разбился. Его Америка была, так сказать, америндейской. Посмотри, тут у него и ритм, и темп, он чуть ли не танцует. Алкоголь помогал ему входить в экстаз, в состояние транса. Его манера писать картины близка к шаманизму. Он так и полагал: что дух должен свободно парить, находить новые пространства, новые сферы, растворяться в природе, в животных, в материи. Если и можно его считать типичным американцем, каким его объявили, то в том смысле, что искать истоки и импульсы его искусства следует в культуре индейцев, коренного населения Америки.

В этот момент неотвязная муха снова попыталась сесть Моне на кончик носа, и Мона согнала ее, резко взмахнув рукой. Несчастная муха панически заметалась, стала искать убежище, наконец нашла его на картине Поллока, точнее, на левой стороне рамки, недалеко от главного белого пятна и уставилась всеми своими пятью глазами на холст. Мону вдруг осенило.

– Вот бы увидеть картину Поллока, как видит эта муха, а?!

– Поллоку эта идея понравилась бы. Это и есть шаманская практика. Ну-ка, закрой глаза, – Мона повиновалась, – и представь себе, что ты – эта муха. – Мона сосредоточилась. – Вот ты уменьшилась в сто раз. Значит, изображение на картине для тебя в сто раз увеличилось.

– Какая красота! – Мона старательно жмурилась. – Потеки превратились в потоки краски! Невероятно красиво!

– А еще ты можешь превратиться в блоху, в крошечную блошку, тогда все увеличится не в сто, а в тысячу раз.

Мона, не открывая глаз, погрузилась в себя и увидела картину лежащей под ногами. Как муха, которая уселась на холст. Восемьдесят сантиметров, длина картины, с помощью мысленной операции превратились сначала в восемьдесят метров, а потом, на стадии блохи, – в восемьсот. И теперь эта поверхность все растягивалась, увеличивалась на порядки в результате бесконечного умножения в уме. Холст Поллока раскинулся на километры, до самого горизонта!

– Я делаюсь все меньше, – восторженно прошептала Мона.

– Ты можешь уменьшиться до кварка – частицы меньше атома, а картина в пол квадратных метра станет для тебя огромным пространством, соизмеримым с целой неведомой планетой.

Мона попробовала проделать и это и уже не понимала: она превращается в мельчайшую частицу или холст Поллока разрастается в космос. Он простирался перед ней на восемь миллиардов километров – протяженность приличной Солнечной системы. У нее подкосились ноги, и Анри еле успел подхватить ее.

– Ну, Диди, я думаю, урок Поллока – это “входи в транс”, – сказала она, придя в себя.

– Точно, но не забудь, что надо не только войти в него, но и выйти, а не то упадешь.

– Упадешь и останешься мухой, помимо всего прочего!

– Да-да, помимо всего прочего.

<p>45. Ники де Сен-Фалль. Женщина – будущее мужчины</p>