– Конечно. И раз ты заговорила о символах, я думаю, для Фриды эти птицы символизируют еще и ее любовную историю с другим выдающимся мексиканским художником Диего Риверой. Она напоминает историю Ханны Хёх с Раулем Хаусманом. Там тоже была страсть, было совместное творчество, но в личном плане это было ужасно. К тому же Фрида Кало страдала оттого, что после катастрофы не могла иметь детей. Как видишь, судьба не щадила ее.

– Кажется, она постоянно была на грани между жизнью и смертью и хотела, чтобы об этом знали.

– Да. Но по-моему, показывая себя такой гордой, превозмогающей все страдания, преподносит нам другой, более значительный урок, помогающий не сдаваться перед невзгодами.

– Какой же?

– Что нас не убивает, то делает нас сильнее.

Эти слова – Анри не стал говорить, что они принадлежат Фридриху Ницше, – так прочно запечатлелись в памяти Моны, что ей не понадобилось их произносить. Теперь они навсегда поселились в ее душе.

Они вышли на улицу. Гроза уже отгремела. Тротуары блестели от луж. Мона окликнула деда: над городом раскинулась огромная, яркая, будто нарисованная радуга. Анри и Мона, не сговариваясь, сжали висевшие у обоих на шее одинаковые амулеты.

<p>43. Пабло Пикассо. Надо все сокрушать</p>

Спустя два месяца Мона с Камиллой снова явились в Отель-Дьё. Доктор Ван Орст принял их в своем кабинете. Он выглядел помолодевшим. Показатели Моны были отличными. Все результаты исследований говорили: никакого риска слепоты, исключительная острота зрения. Ван Орст, как обычно, попросил Камиллу выйти, а Мону усадил в глубокое кожаное кресло и, серьезно посмотрев на нее, спросил:

– Ты готова к испытанию, которое может оказаться болезненным?

– Я могу умереть?

– Что ты, конечно нет! Но я не могу сказать тебе заранее, в чем оно будет заключаться, иначе не смогу проверить свою гипотезу.

Немного подумав, Мона энергично кивнула. На этот раз доктор не стал погружать ее в гипноз, а попросил расслабиться, но оставаться в сознании, успокоиться, но не отключаться от внешнего мира. Почувствовав, что Мона совершенно спокойна, он велел ей, не моргая, смотреть прямо перед собой. А потом потихоньку снять с шеи амулет-ракушку. Мона взялась за леску и медленно стала снимать его через голову. И тут же свет померк. Белое больничное пространство со страшной скоростью затопила темнота, в ней утонули стены, пол, потолок, мебель. Даже своего тела Мона больше не видела, оно исчезло. Страшно. Глаза ее были широко раскрыты, но ничего не видели. Ее охватил тот самый ужас, который она переживала, когда была с мамой на кухне, с папой в лавке, с дедом в музее Орсе, ужас слепоты, только теперь к нему прибавился пронзительный холод. Голос доктора приказывал ей глубоко дышать. Наконец, по телу пробежала теплая волна, Мона снова могла шевелиться. Она надела амулет на шею. Ракушка скользнула на грудь. И снова проступили очертания мира, как будто рассвет в один миг прогнал ночь.

Мона пришла в себя и дрожащим, едва слышным голосом пересказала доктору, что с ней было:

– Опять погас свет.

Лицо Ван Орста расправилось, он помолчал и с легкой улыбкой сказал:

– Я понял, Мона. Ты была очень сильной.

Когда же Камилла вернулась в кабинет за дочкой, он твердо и озабоченно объяснил ей:

– Мона никогда не должна снимать ракушку, которую носит на шее. Мы уже близки к разгадке.

* * *

Анри принес внучке подарок: соломенную шляпу с широкими полями и кремовой лентой вокруг тульи. Мона в ней была просто неотразима.

– В последний раз ее надевала твоя бабушка, – прошептал Анри.

Мона в тот же миг поняла значительность этого подарка, и на глазах у нее выступили слезы. Она смахнула их рукой, нечаянно вырвав ресничку, которая попала между веком и глазом. Соринка в глазу или камешек в башмаке – пример того, какой разрушительной может быть мелочь. Крохотная ресничка – и весь механизм буксует и застопоривается. Когда наконец Моне удалось избавиться от инородной частички, она почувствовала огромное, несоразмерное с величиной раздражителя облегчение во всем теле. Анри в это время подумал, что смотреть, как любимая внучка, судорожно моргая, отгоняет беду, просто невыносимо. А ведь ее глазам в этот день предстояло изрядно побороться: в залах Бобура их ожидал самый буйный смутьян за всю историю визуальных искусств.