Читаем Глаза Моны полностью

Глаза Моны

– Это будет наш секрет, Космос!

Она стала осматривать добычу. Старые газетные вырезки, помеченные 1966, 1969 и 1970 годами. Мона бережно разложила их на полу, опустилась на колени и сосредоточилась, чтобы попытаться по этим отрывочным сведениям понять, что за человек была таинственная бабушка, о которой она так часто думала. Заголовок первой статьи гласил: “Колетта Вюймен: умирать без страха”. Вторая называлась: “Колетта Вюймен – борьба за достойную смерть”. Третья начиналась вопросом: “Она толкает нас на самоубийство?” Ее бабушку во всех трех называли “стойкой женщиной-борцом”. Моне очень понравилось это выражение. Сейчас она еще только “девушка”, но, когда вырастет, непременно станет такой же “стойкой женщиной-борцом”, как Колетта.

В статьях также мелькало незнакомое слово, которое и прочитать-то было трудно. Слово певучее, ласкающее слух, но в самой его красоте было что-то тревожное: “эвтаназия”.

* * *

Дождь в Париже не шел, но далеко в небе сверкали молнии. Мона в тот день была какая-то мрачная и все время бессознательно цеплялась за свой амулет, как будто дергала за цепочку, чтобы что-то запустить или освободить. Анри остановился перед Бобуром. Площадка под пасмурным предгрозовым небом пустовала. Он присел, взял руки внучки в свои ладони и, глядя ей в глаза, сказал:

– Что с тобой, Мона? Скажи! Вот увидишь, тебе станет легче.

Мона вымученно улыбнулась. Ей не хотелось смотреть деду в лицо. Поэтому она обняла его и шепнула на ухо:

– Диди, а как узнать, когда умрешь?

Анри молчал. Только все крепче прижимал к себе внучку. Мона чувствовала, как он глотает слюну, кадык так и ходил по горлу вверх и вниз. Видно, его обуревали эмоции, но слов он не находил. И эта немота походила на глухой гром надвигавшейся на город грозы. Может быть, Фрида Кало поможет ему найти ответ.

Портрет женщины лет тридцати на ярко-синем фоне. Строгое лицо, сросшиеся брови похожи на раскинутые крылья большой птицы. Под стать густым бровям легкий пушок над верхней губой. Голова чуть повернута вправо. Сзади видны концы зеленой ленты, которая вплетена в уложенные на голове косы, поверх кос – венок из подсолнухов. Рельеф лица скупой, оно выписано довольно натуралистично, но сухо, без нюансов, несколько примитивно, что делает его похожим на икону, существующую вне времени. Все же черты лица и сжатые ярко-красные губы свидетельствуют о бурном темпераменте, решительном характере. Особенно глаза с выпуклыми веками выдают удивительную внутреннюю силу. Длинная шея, зеленая блузка с желтой в крапинку каймой. Портрет со всех сторон обрамлен очень простыми и очень пестрыми украшениями: справа и слева по три раскрытых розовых и красных цветка – слишком правильная и потому удручающая симметрия, – сверху что-то в высшей степени абстрактное, напоминающее своды церкви или театральный занавес. А внизу сидят две зеркально расположенные птички, обе повернуты в профиль, обе довольно схематичные, обе с нарядными хохолками. Клюв, хвост и крылья у них золотистые, головка и грудь розоватые. Сквозь головки на уровне плеч модели, точно так же, как сквозь края занавеса и цветочных венчиков, просвечивают очертания и фон портрета. Становится понятно, что все это обрамление нарисовано на обратной стороне стекла, которое наложено на написанный красками портрет.

Мона ни разу не видела, чтобы дед был так взволнован перед какой-либо картиной. Обычно он держался очень прямо, теперь же как-то сгорбился, будто внезапно постарел. Плечи его опустились, как ветви засохшего дерева.

– Как ты себя чувствуешь? – робко спросила она.

Перейти на страницу: