Читаем Главная улица полностью

Кэрол поступила на службу в «Бюро страхования от военного риска». Несмотря на перемирие с Германией, подписанное через несколько недель по приезде Кэрол в Вашингтон, работа бюро продолжалась. Весь день Кэрол регистрировала входящие бумаги, а потом диктовала ответы на запросы. Это было бесконечное повторение однообразных мелочей, но она считала, что делает «настоящую» работу.

Были у нее и разочарования. Она узнала, что в послеобеденные часы конторская работа смертельно утомительна. Узнала, что любая канцелярия так же полна интриг и сплетен, словно какой-нибудь Гофер-Прери. Узнала, что большинство женщин, служащих в правительственных учреждениях, ведут нездоровый образ жизни, живут в тесных комнатках и питаются как попало. Но она узнала также, что служащие женщины могут знакомиться и заводить себе друзей и врагов так же открыто, как и мужчины, и наслаждаться блаженством, совершенно недоступным домашним хозяйкам, — свободным воскресным днем. Не видно было, чтобы мир нуждался в ее вдохновении, но она чувствовала, что ее письма, ее соприкосновение с заботами людей, рассеянных по всей стране, были частью огромных дел, не ограниченных Главной улицей и кухней, а связанных с Парижем, Бангкоком, Мадридом.

Она узнала, что можно ходить на службу и при этом нисколько не утрачивать пресловутой женской домовитости; что стряпня и уборка, когда их делаешь без суетливости тетушки Бесси, отнимают вдесятеро меньше времени, чем в каком-нибудь Гофер-Прери считается приличным им посвящать.

То, что ей не надо было оправдываться в своих мыслях перед «Веселыми семнадцатью» и докладывать Кенникоту обо всем, что она сделала и что собиралась сделать за день, вполне вознаграждало ее за дневную усталость. Она чувствовала себя уже не половинкой супружеского союза, а целым человеческим существом.

II

В Вашингтоне она нашла ту красоту, в которую веровала: белые колонны, просвечивающие сквозь листву парков, широкие улицы, извилистые аллеи. Каждый день она проходила мимо большого темного дома с магнолиями и садиком позади. Из-за гардин высокого окна во втором этаже постоянно выглядывала женщина. Эта женщина была тайной героиней романа с менявшейся каждой день фабулой. То она была убийцей, то забытой женой посланника. Это была таинственность, которой Кэрол так не хватало в Гофер-Прери, где каждый дом открыт посторонним взглядам, где с каждым так легко познакомиться лично, где нет потайных калиток, выходящих на болото, по которому заглохшими, мшистыми тропинками можно было бы прийти к удивительным приключениям в каком-нибудь старинном саду.

Когда она проходила вечером по Шестнадцатой авеню после концерта Крейслера, устроенного — для правительственных служащих, и видела, как вспыхивали мягким светом шары фонарей, и ощущала дуновение ветра, свежего, как в прериях, но более ласкового; когда она любовалась сводами зеленых вязов на Массачусетс-авеню и отдыхала взором на чистых линиях Шотландского храма, — она любила город, как не любила никого, кроме Хью. Ей попадались негритянские лачуги, превращенные в студии, с оранжевыми занавесками и горшками резеды; мраморные особняки на Нью-Гемпшир-авеню с швейцарами и лимузинами; люди, похожие на путешественников и летчиков из книг. Дни пролетали быстро, и она знала, что ее безумное бегство было смелым и мудрым поступком.

Первый месяц в этом переполненном городе ушел на поиски квартиры. Сначала ей пришлось поселиться в холле запущенного особняка у сварливой престарелой хозяйки и оставлять Хью на попечение сомнительной няни. Но впоследствии она устроила себе свой дом.

III

Еe первыми знакомыми были прихожане Тинкомбской методистской церкви, помещавшейся в громоздком красном кирпичном здании. Вайда Шервин дала ей письмо к некоей серьезной даме в очках и клетчатом шелковом платье, которая представила ее пастору и наиболее достойным из прихожан. Кэрол увидела, что в Вашингтоне, как и в Калифорнии, есть своя, перенесенная издалека и тщательно оберегаемая Главная улица. Две трети прихожан были родом из разных Гофер-Прери. В лоне церкви они объединились, словно под общим знаменем. Так же, как у себя дома, они слушали воскресную службу, проповеди, ходили в воскресную школу, на церковные трапезы; считали, что все посланники, вертлявые газетчики и ученые безбожники испорчены и с ними не нужно иметь дела. И они держались за Тинкомбскую церковь, чтобы уберечь свои идеалы от всякой заразы.

Кэрол они приняли радушно. Расспросили о муже, надавали советов, как успокаивать у ребенка колики, на церковных трапезах угощали имбирными пряниками и картошкой в мундире и, в общем, навели на нее такое отчаяние и тоску, что она готова была вступить в воинствующую суфражистскую организацию и сесть в тюрьму.