Читаем Гитара в литературе полностью

Сюжет рассказа «Люцерн» автобиографичен и в сжатом, протокольном изложении таков: «Седьмого июля 1857 года в Люцерне, перед отелем Швейцергофом, в котором останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в продолжение получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушали его. Певец три раза просил всех дать ему что-нибудь. Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись над ним». Этот фрагмент текста автор дал отдельным абзацем и выделил курсивом.

Не будь Толстой великим художником, он ограничился бы простой констатацией факта в лаконичной манере газетного репортера. Молодой писатель пошел дальше и подробно рассказал об этом происшествии.

Еще во время завтрака его поразил контраст между холодным светским этикетом английских туристов и первозданной, живительной красотой швейцарского пейзажа.

Это чувство усилилось, когда он прослушал песню уличного певца с гитарой. Бесхитростная музыка настроила душу в тон невыразимой гармонии. «Все спутанные, невольные впечатления жизни вдруг получили для меня значение и прелесть. В душе моей как будто распустился свежий, благоухающий цветок. Вместо усталости, рассеяния, равнодушия ко всему на свете, которое я испытывал за минуту перед этим, я вдруг почувствовал потребность любви, полноту надежды и беспричинную радость жизни. Чего хотеть, чего желать? — сказалось мне невольно, — вот она, со всех сторон обступает тебя красота и поэзия. Вдыхай ее в себя широкими, полными глотками, насколько у тебя есть силы, наслаждайся, чего тебе еще надо! Все твое, все благо…»

Музыкант кончил выступление под окнами богатой гостиницы, где на балконе стояла толпа разряженных слушателей, и протянул шляпу за подаянием. Никто ничего не дал.

Толстой, пораженный каменным бесчувствием праздной толпы, бросился вслед за музыкантом и пригласил нищего в ресторан, чтобы распить вместе с ним бутылку вина. Дерзкий поступок русского барина вызвал скандал в отеле, но того-то ему и хотелось — уязвить самолюбие чопорных богачей. А осадок горечи от несправедливости остался и продолжал бередить душу.

Этические проблемы, поднятые Толстым, заслуживают отдельного разговора. Мы же отметим его врожденное чувство прекрасного, умение слушать и понимать гитарную музыку.

Давайте прочтем ту страницу «Войны и мира», где Толстой запечатлел одно из своих художественных откровений. В гостях у дядюшки Наташе Ростовой понравилась игра на балалайке крепостного Митьки. И вот она, разрумянившаяся, повела плечами, подперла руками бока и начала плясать.

«Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею».

Заметим: аккомпанировал ей сам дядюшка, но не на балалайке, не на мандолине. Он играл на гитаре, как заправский музыкант, знающий толк в народных песнях и танцах, хотя и прибеднялся перед племянницей: «— Посмотри-ка, Анисьюшка, что струны-то целы, что ль на гитаре-то? Давно уж в руки не брал, чистое дело марш! забросил».

Наташа, оцепенев в немом восторге, ждала.

«Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотницкую песню:

Как со вечера пороша

Выпадала хороша…

Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев — так только, для складу. От этого-то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне». Девушка проявила завидную настойчивость, овладевая новым, полюбившимся ей инструментом. «Как будто обойдя свое царство, испытав свою власть и убедившись, что все покорны, но все-таки скучно, Наташа пошла в залу, взяла гитару, села в темный угол за шкапчик и стала в басу перебирать струны, выделывая фразу, которую она запомнила из одной оперы, слышанной в Петербурге вместе с князем Андреем. Для посторонних слушателей у нее на гитаре выходило что-то, не имевшее никакого смысла, но в ее воображении из-за этих звуков воскресал целый ряд воспоминаний».

Безусловно, чудесному струнному инструменту можно поверять свои думы и надежды, это прекрасно осознавал гениальный русский писатель!