Насчет мести после смерти — это он зря, конечно. Бред отчаявшегося старика. Его понять можно, но всерьез предположить, что труп, лежащий и гниющий в сырой могиле, может тебе как-то отомстить?.. Нет, уж это увольте. Если ты сыграл в ящик, значит, там тебе и оставаться. Ши значит смерть.

«А смерть, уважаемый господин Чихара, это все. Конец всему. Бесконечная тишина и покой».

* * *

Нью-Йорк, ноябрь 1981 года.

После второго прочтения информации относительно личности Мишель Асамы Спарроухоуку пришла в голову мысль позвонить в Бельгию. В нижнем ящике стола у него лежал «неучтенный» телефонный аппарат. Поставив его на стол, он набрал номер Найела Хиндса, английского оружейного дилера, склады которого располагались в Брюсселе и Льеже.

Именно в Льеже в основном обретался Хиндс. Этот франкоязычный бельгийский город был центром европейской торговли оружием, начиная с эпохи аж Средневековья. Оружейные ярмарки проходили здесь каждую неделю, привлекая к себе толпы людей, которые гуляли вдоль экспозиций винтовок, пистолетов, автоматов, гранат, танков и ракет так же спокойно, как если бы они шли вдоль овощных рядов. Для Хиндса, как и для большинства торговцев оружием, не играли ровным счетом никакой роли политические убеждения и идеологические установки покупателя. Были бы деньги.

У Хиндса было красное лицо и он был весьма дороден. Неплохой классический органист, подававший в молодости большие надежды, он стал одним из тех немногих торговцев американским оружием, которым не повезло на вьетнамской войне попасть в плен к вьетконговцам и повезло там выжить.

Если уж кого и расспрашивать о Джордже Чихаре, так только его.

— Сделаю все, что от меня зависит, старый носок, — панибратски обращаясь к Спарроухоуку, ответил веселый Хиндс. Голос его был сильно искажен помехами трансатлантической телефонной связи. — Займет пару-тройку дней, хорошо? У этих сраных вьетконговцев было столько революционных комитетов и партийных вождей разных масштабов, что сразу ничего не вспомнишь. Я перезвоню тебе, когда что-нибудь меня осенит. Только передай своей свинке-секретарше, чтобы она не задерживала моих звонков. Уж я-то ее знаю.

— Хорошо. Постарайся вспомнить все побыстрее, Найел. И никого к этому не подключай. Я не хочу, чтобы поползли разные слухи. Это моя просьба.

— Уговорил. Но за тобой будет должок, старый хрыч!

— Хорошо, согласен.

— Не забудь.

Хиндс позвонил из Бельгии через два дня. На этот раз связь была еще хуже. Постоянно звучало какое-то постороннее эхо, вклинивались другие голоса и другие разговоры, наступали непонятные, необъяснимые паузы, голос Найела куда-то пропадал, а когда возвращался, никакой связки с предыдущей фразой уже не было. Словом, идиотизм. Вдобавок было плохо слышно. Постоянный треск раздражал англичанина. Выйдя из-за стола с телефоном в одной руке и трубкой в другой, он подошел к окну и стал смотреть на Манхэттен. Это зрелище его всегда успокаивало.

Шел ноябрь. Дни становились все короче. Темнело совсем рано.

— Найел, куда ты делся?! Говори, черт тебя возьми! Я тебя плохо слышу!

— ...сказал, что какая-то баба пыталась освободить твоего Чихару. А сам он погиб.

— Когда?! Когда он погиб?!

— ...какая-то баба...

— Баба?! Найел, ты сказал: какая-то баба! Какая?! Кто она?! Родственница Чихары?! Ты можешь ее описать?

— Але, Тревор? Тревор? Ты куда провалился, старый носок? Проклятье ни хрена не слышу!.. Тревор, я тебя не слышу!.. Ну, хорошо, Тревор, я заканчиваю. Меня ждет машина. Улетаю в Зимбабве.

— Найел, какая женщина?..

Молчание.

Разговор был закончен.

В ярости Спарроухоук ударил телефонной трубкой в стену, но попал рукой.

Чихара мертв. На нем можно поставить точку. От мертвого не может быть никакой мести. Это не фильм ужасов, а жизнь. Никакой мести быть не может. Ши — конец всего.

— Господин Спарроухоук, с вами все в порядке? Я слышала какой-то шум и... — Миссис Розбери бросилась к нему. — Господи боже, что у вас с рукой!

Кожа на руке была разбита и из нее обильно сочилась кровь. Спарроухоук опустил глаза на свою руку. Как она сейчас похожа на руки Чихары в тот последний день...

Часть третья

Бассай

Одно из классических каратистских ката. Многочисленный повтор блокирующих движений руками, символизирующий постепенный переход из невыгодной позиции в выгодную. Совершая это ката, каратист стремится достичь такой концентрации боевого духа, которой будет под силу проломить оборону врага.