Читаем Гилгул полностью

– Люди склонны предавать забвению лучших и возвеличивать до космических масштабов никчемный плебс, – продолжал ровно Потрошитель. – А потом с упоением и удовольствием держат равнение на ублюдков, за душой у которых – ничего, даже ржавого ломаного гроша.

– Вы это о ком? – озадачился профессор. Потрошитель прошелся вдоль стены. Два шага в одну сторону, два – в другую.

– О преторе Марке Юнии Бруте, – сказал он. – Спросите любого, кто такой Марк Юний? Что он сделал хорошего в жизни? Чем он славен? Никто не ответит. Дай Бог, чтобы четверть вообще вспомнила, кто это. А спросите, кто такой Брут? Убийца Кесаря Гая Юлия!

– Вот! – Профессор вскочил и вытянул руку. – Вы сами же себя опровергаете! Убийца Кесаря! Таким и помнят Марка Юния Брута! Это факт, а не вы ли только что призывали отталкиваться именно от фактов? Не от пустых фантазий, а от фактов!

– Да, это факт, – продолжал Потрошитель. – Но я вам приведу и другой факт: Брутов было двое. Претор Марк Юний и его двоюродный брат, легат Децим Юний. В этот момент Саша понял, что Потрошитель не лжет. Он снова говорил правду. Ломающую привычные взгляды на мир, на историю человечества и его, Сашину, жизнь.

***

«Ужин, устроенный Дэефетом в его честь, был ужасен. Не потому, что плох, совсем наоборот. Но обилие еды и вина не соответствовало чину гостя, равно как и новостям. Никаким, абсолютно никаким новостям. Глядя на сидящих рядом старейшин, судей, священников, казначеев, левитов, слушая их льстивые восхваляющие речи, адресованные в первую очередь Дэефету и, конечно, ему, Урии, глядя на то, как они едят, заливая подбородки и пальцы жиром, он не мог отделаться от желания вскочить, перевернуть стол, отнять меч у кого-нибудь из стражей и рубить. Рубить направо и налево, до тех пор, пока в зале не останется никого живого. Если бы люди, собравшиеся здесь, могли почувствовать силу его ненависти, они бы в страхе разбежались. Урия жалел о том, что пришлось отдать меч кентуриону дворцовой стражи. А еще он жалел, что не убил Дэефета раньше. Урия не пил вина и почти не ел, несмотря на то, что почти двое суток во рту у него не было маковой росинки. Даже Дэефет заметил это.

– Почему ты не ешь? – спросил он. – Тебе не нравится пища?

– Я сыт.

– Но ты почти ничего не съел и совсем ничего не выпил! – Брови Дэефета поползли вверх в фальшивом изумлении. – Или жизнь у офицеров моего племянника настолько легка и сытна, что им хватает крох, каких не хватило бы и горлице?

– Жизнь воина не бывает легкой. Иегудейского тем более, – твердо ответил Урия. – Из тридцати трех лет своей жизни пятнадцать я провел в походах и сражениях. И мне было бы стыдно смотреть в глаза моему господину, твоему племяннику, и моим солдатам, зная, что, пока они сражались и погибали под стенами Раббата, я набивал брюхо, – легионер указал на собравшихся за столом, – подобно им. В зале мгновенно наступила тишина. Головы всех присутствующих дружно повернулись в сторону трона. Урия отметил, что они даже перестали жевать. Так и застыли с недоеденными кусками в руках. Даже проглотить уже прожеванное побоялись. Никто не смел пошевелиться, пока говорит Дэефет.

– Ты забыл добавить «мой Царь», хеттей, – произнес тот, и легионер на мгновение увидел вспыхнувший в глазах Царя странный желто-белый огонь.

– Мой Царь, – без всякого выражения сказал Урия. В глазах всех присутствующих загорелся неподдельный интерес. Офицер позволил себе дерзость, за которой неминуемо последует царский гнев. Придворным было интересно, какую форму он примет на этот раз? К тому же многие сидящие сейчас за столом знали о том, что Дэефет приводил жену Урии во дворец. Многие догадывались зачем. Столь странное поведение офицера вполне могло быть вызвано тем, что ему стало известно о связи Царя с его женой. Дэефет несколько секунд молчал, глядя на Урию. Вопреки его ожиданиям, легионер не отвел взгляда, не смутился, не испугался. Это было плохо. Конечно, один человек – всего лишь пылинка, невидимая крохотная букашка пред оком Господа, но где один, там и десять. А где десять, там и сто, и тысяча, и легион. Как только перестанут бояться и почувствуют, что отсутствие страха ненаказуемо. Дэефет улыбнулся, затем хмыкнул. Кто-то из присутствующих поддержал смешок, угодливо хихикнув. Царь хмыкнул еще раз, а затем захохотал во весь голос, откидываясь на троне. В зале уже стоял безудержный хохот. Каждый старался смеяться громче других, надеясь, что Царь отметит это. И только Урия оставался совершенно серьезен. Он поднялся и теперь смотрел на хохочущую толпу. На смуглом лице застыла смесь презрения и ненависти. Дэефет это отметил тоже. Он на секунду оборвал смех, чтобы сказать:

– А вот мой племянник именно так и поступает! И захохотал снова. Все присутствующие захохотали тоже. Урия выждал несколько минут, затем отвернулся и пошел к двери, услышав, как за его спиной, словно под мечом палача, наступает тишина. И в этой тишине прозвучал негромкий голос Дэефета:

– Я не отпускал тебя, хеттей. Урия остановился, обернулся, сказал спокойно: