Читаем Гибель «Эстонии» полностью

— Отправляемся, как и было намечено планом, завтра. На скорый «Москва-Таллин», который стартует вечером, вам забронировано купе на двоих в СВ. Я буду в соседнем вагоне.

Он ушел так же тихо и незаметно, как и появился. А Сальме ещё довольно долго сидела за уже убранным столиком и думала, кто мог распорядиться насчет купе на двоих. Если Кан-Юай — это одно, если Чжэн — совсем другое. Вроде бы Моцарт, говоря о купе на двоих, сально ухмыльнулся. В то же время весь разговор был им выдержан в весьма уважительном тоне, чем этот любимчик Чжэна никогда не отличался. Впрочем, игрок он опытный, ушлый, этого у него не отнимешь.

Так и не прийдя ни к какому выводу, с довольно сумбурными чувствами возвратилась она в гостиницу. И сразу же позвонила Ноне, своей единственной в Москве подружке. Она знала, что по многим причинам делать этого не следовало, но знала также, что только так она сможет совладать с внезапно нахлынувшим муторным настроением. Они познакомились в Пярну, две пятнадцатилетние девушки, голенастые, смуглые, угловатые. Еще не девушки, уже не девочки. Вместе бегали купаться, загорать. Тайком от взрослых ходили на танцы, танцевали друг с дружкой, кавалеров не хватало и для зрелых девиц. Сальме поражала самостоятельность суждений юной москвички. Она открыто и громко говорила все, что думала, не боясь ни окружающих, ни Сальме, которую едва знала. Тогда уже началась афганская кампания и Нона костила почем зря «бровеносца в потемках» и его престарелых подручных по Политбюро. Откуда у обычно инфантильных девятиклассниц такая прочувствованная, такая идейно-подкованная воинственность? Позднее Сальме узнала, что мама Ноны — отважная диссидентка, два с лишним года провела в психушке, но от своих «крамольных» убеждений не отказалась: «А она все-таки вертится!» Уже два года кряду Нона приезжала на лето в Эстонию. Мама, хорошо известная в Прибалтике, большую часть времени проводила в Таллине с соратниками-правозащитниками и девочки отдыхали у родственников Сальме то в Эльве, то в Вильянди, то в Хаапсалу. Однажды, когда Сальме было двадцать лет, она приезжала на зимние студенческие каникулы в столицу, останавливалась у Ноны. Мать, перепрыгнув через себя, достала им билеты в Большой. «Спартак» Хачатуряна заворожил Сальме. В театре «Эстония» в Таллине и особенно в «Ванемуйне» в Тарту она посмотрела многие спектакли. Здесь, в стенах вдохновенного творения Осипа Бове, на этой сцене, прославленной Шаляпиным и Обуховой, Улановой и Васильевым, все было на несколько порядков выше — режиссура, хореография, декорации, костюмы; здесь вершились чудеса воистину высокого искусства, задавался тон лучшим мировым храмам вокала и балета. Все время, пока они возвращались из театра домой к Ноне на Преображенку, Сальме молчала. Лишь перед самым выходом из метро сказала:

— И твоя мама, как те гладиаторы, за свободу бьется. И что? Спартака и его друзей вдоль Аппиевой дороги распяли, её просто упрятали в дурдом. Выходит, поиск свободы и даже её временное обретение ведут к неизбежному проигрышу. Моя родина тому тоже пример. Печальная диалектика…

«Это было… Это было ровно десять лет тому назад,» — успела подумать Сальме, как на другом конце провода раздался такой забытый и такой незабываемый голос: «Говорите, пожалуйста. Вас слушают.»

— Нонка, милая, как я боялась, что сменился номер, или что ты переехала, уехала, вышла замуж и тебя тут нет.

— Сальме! Нет, я не верю — Сальме, душечка, ты где — в Москве?

— На пару часов — да.

— Как я хочу тебя видеть. Надеюсь, ты не забыла адрес?

— Ноночка, лучше если бы ты смогла подъехать ко мне. Я жду очень важный звонок.

— Лечу. Давай твои координаты. Какая ты умница, что объявилась после стольких лет молчания.

И через полчаса они сидели в номере Сальме. Нацеловавшись и наобнимавшись, пили чай, даже сделали по глотку красненького — «со свиданьицем, tere kallis sоbranna!» «Tere tulemast mu armas!»[2]

— Ты, верно, бизнесом занимаешься немалым. И преуспела, — Нона ещё раз обвела взглядом просторные апартаменты. — В таком отеле и такой номер! Здесь либо короли, либо бандиты останавливаются.

— Я не королева и не Аль Капоне в юбке, — засмеялась Сальме. — Ныне, в эпоху младокапитализма, спонсоров развелась тьма тьмущая. Проходу не дают.

Нона покачала головой, произнесла с сомнением в голосе:

— Значит, новые эстонцы добрее новых русских. Наши все под себя гребут. И чем богаче становятся, тем необоримее обуревает их безграничная жадность.

«Как же, добренькие как Гимлер,» — Сальме махнула рукой: — Все хороши. Нашу безгранично суверенную республику то и дело сотрясают скандалы, один безобразнее другого. Министры, — да что там министры! — чиновники всех рангов, словно наперегонки, мчатся за взятками, перепрыгивая через закон, как лучшие мастера барьерного бега.

— Тем более, что прокуроры и следователи, сами завзятые взяточники, эти барьеры услужливо и вовремя убирают. За мзду, конечно же, и немалую. А громкие заказные убийства!