Читаем Ги де Мопассан полностью

Воспоминания гребца, впечатления от речных путешествий образуют также целый цикл его рассказов. Рисует ли он шумную, живописную толкотню в летнее воскресенье[77], дает ли картины рыбной ловли на острове Марант в осенние вечера, когда окровавленное небо «отражает в воде пурпурные облака, заливает красным светом всю реку… и золотит ржавые деревья[78]», припоминает ли дни скитаний по окрестностям Парижа, «прогулки по зеленеющим лесам… опьянение голубым воздухом в кабачках на берегах Сены и любовные приключения, столь банальные и столь восхитительные»[79], — материалом для этих рассказов ему всегда служат личные эпизоды и переживания.

Суббота и воскресенье были для Мопассана «священными днями гребли»[80], и сам Флобер не решался звать к себе или навещать своего ученика в эти дни. Друзья его частенько вспоминали и рассказывали, чем были эти поездки в Аржантель, Сартрувиль или Безон. Нам рисовали Мопассана «с лицом, обрамленным изорванной рыбацкой шляпой, одетым в полосатое трико, с мускулистыми руками гребца, обнаженными до плеч»[81]. Он встречал друзей на вокзале радостными приветствиями, часто нескромными, которые выкрикивал особенно громко, если замечал вблизи какого-нибудь солидного господина в орденах или какую-нибудь щепетильную семью, собравшуюся на пикник. Затем они спускались к Сене; гребя или управляя парусом, он без устали рассказывал неприличные анекдоты, скабрезные истории с подробностями, отчего смеялся сам так, что едва не опрокидывал лодку. Описывалось невообразимое веселье, царившее за деревенскими обедами, которыми заканчивался день: «Никто не умел лучше Мопассана организовать обед, подобрать общество, распорядиться кухней, украсить стол и завязать интересный, самый остроумный разговор»[82]. Описывались, наконец, веселые возвращения в летние ночи в поездах, набитых чиновниками и мирными зажиточными мещанами, жившими на дачах в Сен-Жермене или Шату. Газеты того времени были переполнены описаниями заговоров и покушений нигилистов; в переполненном вагоне Мопассан вдруг напускал на себя беспокойство, хмурил брови, беспрестанно посматривал на небольшой ящичек из некрашенного дерева, который держал на коленях, и в котором находились просто дорожные часы; затем нашептывал на ухо друзьям, достаточно громко, чтобы могли слышать остальные пассажиры, самые жуткие теории, давал самые странные инструкции, говорил о бомбах, о динамите, об адской машине, о дорогой игрушечке, которою он обладает и которая может заставить общество проплясать свой последний, предсмертный танец. Слова его были приправлены резкими русскими выражениями. Успех превосходил ожидания; Мопассан и его друзья однажды при выходе из поезда были арестованы, обысканы и допрошены полицейским комиссаром, приглашенным наспех[83].

В таком случае день считался вполне удавшимся: чувствуя здоровую физическую усталость, опьяненный солнцем и воздухом, брызжущий детской радостью, Мопассан вкушал высшее наслаждение, — наслаждение обмануть буржуа!

В очаровательном рассказе «Муха» следует искать наиболее полное и верное изображение этих незабвенных лет. Мопассан вывел в нем себя и своих товарищей того времени в тогдашей обстановке своей жизни — жизни гребца; он описал незначительный случай, вывел под разными прозвищами веселых друзей, узнавших себя без труда и подтвердивших рассказ собственными воспоминаниями[84]. Мы не будем говорить здесь о теме рассказа; мы напоминаем о нем читателю лишь затем, чтобы точнее всего описать жизнь Мопассана в ту эпоху. Сам он рекомендует нам эту шайку из пяти шалопаев (его собственное выражение), ставших впоследствии людьми солидными; он вводит нас в этот «ужасный трактир в Аржантеле, в эту невообразимую колонию, обладавшею всего одной комнатой — дортуаром», где, по его признанию, он провел самые безумные и веселые вечера своей жизни[85].

«У нас не было в то время других забот, — говорит он, — кроме как веселиться и заниматься греблей, так как для всех нас, кроме одного, весло было предметом поклонения.

Я припоминаю такие странные приключения, такие невероятные проделки, которым никто в настоящее время не поверил бы. Так уже не живут, даже на Сене, ибо бешеная фантазия, оживлявшая нас, умерла в современных душах. Мы впятером обладали одной лодкой, которую мы купили с большим трудом и в которой смеялись так, как никогда уже не будем смеяться в жизни».