Читаем Герои Смуты полностью

Выступление ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина из Ярославля было позднее поставлено келарем Авраамием Палицыным в заслугу… самому себе. В его «Сказании» говорится, что цель троицких властей изначально была в том, чтобы примирить двух воевод. Первая посылка из Троицы соборных старцев Макария Куровского и Илариона Бровцына («со многомолебным писанием поведающе им вся содеваемаа под Москвою») не принесла результата. Какое это могло быть «писание», дает представление сохранившееся послание троицких властей, обращенное к обоим князьям — Дмитрию Трубецкому и Дмитрию Пожарскому. Эту грамоту обычно связывают с событиями более позднего времени, однако мотивы обращений из Троицесергиева монастыря к пребывающему в розни войску оставались, видимо, неизменными и до противостояния земских полков у стен столицы. «Молим убо, молим вас, о благочестивии князи Димитрие Тимофеевичь и Димитрие Михайловиче — обращались к воеводам троицкие старцы, — сотворите любовь над всею Российскою землею, призовите в любовь к себе всех любовию своею». Князей призывали «отринуть» «клеветников и смутителей от ушес ваших, и возлюбите друг друга нелицемерно, не словом, но делом». Не обращаясь, правда, ни к кому конкретно, авторы грамоты обличали всех, кто погряз в «пиянстве» и других грехах, кто «беззаконно и богопротивно ныне пируют с гусльми и сурнами и цымбалы». Обоих воевод убеждали, что настали «последние дни», «времена зла», и приводили впечатляющий список пороков, к которым оказались сопричастны их современники: «…будут убо человецы самолюбцы, сребролюбцы, досадители, горделиви, хулницы, родителем непокорней, неблагодарни, непреподобни, нерадиви, немилостиви, врази, невоздержницы, некротцы, небоголюбиви, предатели, предваряюще словом, превозношаеми, сластолюбивы паче, имеюще образ благочестия, силы же его отречени». «Кто убо от нас непричастен сим злым?» — вопрошали старцы и призывали освободить страну из рук «враг»: «беззаконных лютор, и мерзких отступник латын, и неразумных и варварских язык татар, и округ борющих и обидящих нас злых разбойник и черкас»[502]. «Князь Дмитрей же (Пожарский. — В. К.)», по версии «Сказания» Авраамия Палицына, «писание от обители в презрение положи, пребысть в Ярославле многа время». Но промедление и было единственным упреком, который смог вменить Пожарскому Авраамий Палицын, интригуя читателя какими-то неприведенными в тексте «смутными словесами», воздействовавшими на руководителя ярославского ополчения, который «медленно и косно о шествии промышляше, некоих ради междоусобных смутных словес в Ярославле стояще и войско учрежающе, под Москвою же вси от глада изнемогающе»[503].

Приезжавшим из подмосковных полков служилым людям ярославское ополчение казалось более устроенным, по сравнению с «таборами» князя Дмитрия Трубецкого. Характерен рассказ «Нового летописца» о появлении в Ярославле представителей украинных служилых «городов», стоявших под Москвой в Никитском остроге, — Ивана Кондырева и Ивана Бегичева с товарищами. Очень ярко летописец повествует, как от обнаружившегося контраста между ярославским «строением ратным людям» и «утеснением от казаков под Москвою» приехавшие служилые люди буквально онемели: «И едва убо промолвиша и биша челом, чтобы шли под Москву, не мешкая, чтоб им и досталь от казаков не погинути». Украинные дворяне выглядели, если верить автору «Нового летописца», как настоящие оборванцы: «Князь Дмитрей же и все ратные их знаху и службу их ведяху, а видеша их такую бедность, такоже плаката». Награжденные деньгами и сукнами посланники украинных служилых «городов» вернулись под Москву, своим примером лучше всего агитируя в пользу новой земской силы, собравшейся в Ярославле. Всё это страшно не нравилось Ивану Заруцкому, который «хотяше их побити». Однако постепенно нарастал раскол и среди самих казаков. В Ярославль был послан известный атаман Афанасий Коломна. Еще одна встреча казачьих представителей «ото всего войска» во главе с другим заслуженным атаманом Кручиной Внуковым случилась в Ростове, на дороге, по которой ополчение шло из Ярославля к Москве. Казаки тоже просили Пожарского и Минина идти под Москву «не мешкая» и тоже были награждены «деньгами и сукнами» и отпущены обратно. Однако памятником недоверия между «всей землей» и «казаками» осталась фраза летописца: «…а приидоша не для того; приидоша же для розведания, нет ли какова умышления над ними: чаяху на себя по своему воровству какое умышление»[504]. Если это и было так, то подмосковные казаки убедились, что идущая к Москве земская сила настроена враждебно не к казакам вообще, а лишь к тем, кто хотел использовать борьбу с иноземцами, чтобы проложить дорогу новому самозванцу.