Но забавнее всего выглядел, с моей точки зрения, бонд на 145 000 фунтов, который Генри VII заботливо навесил на семейство Стэнли — за те же нарушения закона о частных армиях. Надо сказать, что Стэнли всегда умели пользоваться своей многотысячной частной армией с пользой для себя, но не для своих королей, так что Генри VII решил не повторять ошибок Маргарет Анжуйской и Ричарда III. Смысл гигантской суммы в данном и прочих других случаях был не в том, что король хотел этих денег, а в том, что выплатить такие бонды было немыслимо в принципе. Поэтому, логика назначения суммы была проста: чем более влиятельным был провинившийся, тем более крупной была сумма бонда, и тем больше поручителей из числа близких, членов семьи и просто знакомых были вынуждены поручаться самим своим финансовым существованием за эти бонды. Таким образом, вся цепочка зорко приглядывала друг за другом, и обеспечивала примерное поведение друг друга.

В Тауэре обретались и Уильям Кортни, женатый на младшей дочери короля Эдварда IV и королевы Элизабет Вудвилл, который какого-то беса впутался в мутное дело с коронационной авантюрой Саффолка, и Уильям де ла Поль, брат Саффолка — оба сидели уже 4 года, и если Кортни будет помилован следующим королем, то бедолага де ла Поль, чья единственная провинность была в его происхождении, так и умрет пленником Тауэра в далеком 1539 году.

Эразмус едет в Англию

Поскольку в предыдущей части я упомянула Макиавелли (в связи с его восхищением королем Фердинандом, на котором, в общем-то, клейма негде было поставить, как говорится), будет уместно упомянуть и Эразмуса, который внес свою лепту в золочение имиджа Филиппа Бургундского. Хотя, если верить самому Эразмусу, это абсолютно не было целью заказанного ему “Panegyricus ad Philippum Austriae Ducem” (1504).

И действительно, панегирик был идеей представителей Брабантских Штатов, справедливо обеспокоенных намерениями Филиппа перехватить власть над Кастилией в частности и Испанией в целом после смерти королевы Изабеллы (секрета он из этого не делал, собственно). Представителей провинций пугала реакция Франции и Англии, но они также понимали нрав Филиппа Бургундского. Вот кого-то и осенило подсказать властолюбивому карьеристу, как должен мыслить и действовать идеальный правитель, чтобы стать великим. Так что Эразмус получил и принял задание, потому что в тех краях считался непревзойденным знатоком античности, этого золотого, по модному в те времена мнению, периода человечества.

Эразмус и Мор (?), на приеме у детей Генри VII в 1499 году. На самом деле, пригласил его в Англию в том году тьютор принца Генри, лорд Монтжой, а Мор тогда был всего лишь студентом. Так что вряд ли Мор мог представить Эразмуса ко двору в Гринвиче. Монтжой, скорее всего, просто использовал случай, чтобы познакомить своего учителя со своим другом, и представить ко двору обоих.

На мой взгляд, чтобы понять панегирик Эразмуса, надо понять его как человека. И отказаться от мысли, что умный и талантливый человек является автоматически человеком хорошим. Эразмус был, несомненно, и умен, и талантлив. Он также постоянно работал над расширением своего интеллекта. Но он не был героем или хотя бы приятной личностью. Человеком он был чванливым, вооруженным гигантским ЧСВ, сварливым, академически высокомерным, жадным до денег, в которых постоянно испытывал нужду, весьма трусливым, и довольно легко находящим оправдания поступкам, которые, как он отдавал себе отчет, ученому мужу были как бы и не к лицу. Как этот момент с написанным по заказу панегириком, который он ещё и сам зачитал Филиппу Бургундскому.

Эразмус убаюкивал свою совесть, предпочитая думать, что написал учебное пособие о том, как принц должен был работать над собой, чтобы стать блестящим, идеальным принцем. И от современников требовал, чтобы панегирики уважали, потому что их писали уважаемые люди. Вот так. Он писал, что «те, кто считает, что панегирики являются просто лестью, не понимают, что этот вид сочинений был изобретен людьми великой проницательности, чьей целью было, чтобы имея перед собой подобный пример добродетели, плохой правитель мог стать лучше, хороший получить поощрение, невежественный — инструкции, ошибающийся исправить ошибки, колеблющийся обрести поддержку, и даже распущенный — устыдиться. Неужели возможно подумать, что такой философ как Каллисфен, восхвалявший Александра, или Лисий, Плиний, Исократ и бессчетное количество других, слагавших подобные композиции, имели какую-то другую цель кроме побуждения к добродетели под видом восхваления?»