Четвертым по счету для Алексеева являлся «винтовочно-патронный голод»: «В настоящее время создалось такое положение, когда недостаточность притока вновь изготовляемых ружей заставляет прибегать для прикрытия все растущей потребности (в особенности в период крупных боев) к собиранию винтовок, что называется, по крохам, беря их отовсюду, где только хотя сколько-нибудь допустимо и, в буквальном смысле, по десяткам. Такое положение крайне тягостно. Оно сковывает всякую инициативу в вопросе новых формирований и заставляет начальника лишаться значительной силы, в каковую могли бы, например, обратиться все ополченческие части, в настоящее время так разнообразно вооруженные — от берданки до японских ружей включительно, — не говоря уже о том, что вследствие недостатка в ружьях войска фронта поневоле всегда будут не в полном комплекте, если бы даже они могли получить своевременно приток людей».

Наконец, пятая причина неудач русских войск заключалась в состоянии «офицерского вопроса»: «Уже в настоящее время некомплект офицеров в частях пехоты, находящихся в наибольшем порядке, в среднем превышает 50%, а если принять во внимание, что из наличного числа офицеров половина — прапорщики, то до очевидности ясным становится, на сколь зыбких основаниях покоятся боевые и тактические достоинства армий в настоящее время, при ничтожности надежных кадров, более чем когда-либо зависящие от качества и достоинства командного состава всех степеней и, в особенности, младших начальников… Должно быть обращено особое внимание на тщательный подбор их воспитателей и наставников, так как только при этом условии создастся необходимый тип офицера-руководителя нижних чинов»^{28}.

Такой доклад вполне можно было бы считать своеобразным итогом военно-стратегического анализа летней кампании 1915 г. и прогнозом на будущее. Доклад Алексеева подтверждался спустя четверть века воспоминаниями генерала Геруа: «Потери нашей пехоты были так велики, что полки по нескольку раз превращались в собственную тень. Запомнилась часто встречавшаяся цифра, определявшая число оставшихся бойцов в полках после очередной передряги: 800 штыков при 8—6 офицерах. Это, считалось, еще хорошо. Дивизии походили на полки, полки — на батальоны, роты — на взводы. Но вот подправили их численность пополнением, прибыло 3—4 офицера — глядишь, посвежела и снова готова к бою. Иностранные наблюдатели давно отметили эту способность русской армии, в частности, пехоты, обычно принимающей на себя львиную долю потерь, к быстрому восстановления воли и духа. Летняя страда 1915 года еще раз доказала это».

3. В Ставке Верховного Главнокомандующего. Вместе с Государем Императором

К осени 1915 г. активное вторжение австро-германских войск в глубь России было остановлено, но при этом становилось очевидным, что скорого окончания военных действий ожидать не придется. И на Западном, и на Восточном фронтах начиналась «позиционная война». Теперь решающее значение получали уже не стремительные наступательные удары, охваты и обходы, а такие факторы, как прочность занимаемых рубежей, оборудование окопов, надежность воинских частей, своевременные и достаточные поставки боеприпасов и продовольствия. Требовалось, по существу, провести реорганизацию многих воинских частей, провести дополнительные мобилизации, ликвидировать «патронный» и «снарядный голод», освоить, где это было нужно, новые виды военной техники и снаряжения. А для этого — добиться существенной поддержки со стороны тыла, сделать войну «национальным делом», подлинной «Второй Отечественной».

По-иному воспринималось теперь значение верховной военной и политической власти. Единство фронта и тыла, единство власти и общества требовало единоначалия — единого военного и политического руководства. В этой обстановке вполне оправданным выглядело решение Николая II возглавить армию и флот, принять на себя должность Верховного Главнокомандующего. Несмотря на протесты ряда министров, сомнения генералитета и членов законодательных палат, Государь Император не колебался в данном решении.